Лекция Алексея Романова «Желания Истинные и Мнимые»

Лекция Алексея Романова «Желания истинные и мнимые», прочитанная в Москве 23 декабря 2013 года в рамках серии встреч Лаборатория ИКС.

Новый Рассказ Аркадия Ровнера «Конец Истории»

end-of-the-history

Коллаж на основе картины Константина Коровина «За Чайным Столом» выполнен Никитой Жилинским

 

17 июля 1907 года за дачным столом в ближнем Подмосковье собралась небольшая группа музыкантов и их подруг, чтобы проводить уезжавшего на гастроли в Берлин композитора Александра Николаевича Скрябина. Покрытый белой скатертью и уставленный батареей бутылок стол стоял на террасе среди кадок с пальмами и ваз с орхидеями. Хозяева и гости были в легком подпитии и в том восторженном состоянии, какое бывает у служителей искусств, когда они собираются вместе и впереди у них часы беззаботного общения и щедрых безоглядных возлияний.

– Господа, подобно тому, как наше Мироздание было создано воображением Художника, не преследующего никакой утилитарной цели и упоенного игрой и красотой созданного им объекта , так и мы не видим ничего более важного и захватывающего, чем экстатическая игра творческих сил, действующих через нас и дающих нам ощущение богоподобия и всемогущества. Но скажите, господа, разве художник не стремится сделать этого процесс императивным, бесконечным, разве он не жаждет абсолютной власти над душами людей? Разве, достигнув кульминации, не захочет он остановить время, чтобы, как Пигмалион, вечно восхищаться своим творением? Я предлагаю тост за победу над временем, за упразднение времени, за конец истории!

Экстравагантный тост произнес молодой человек с горящими глазами и густой черной шевелюрой Александр Юльевич Забуржецкий, расположившийся рядом с хозяевами дачи Модестом Петровичем и Ирэной Крюге, основателями фарфоровой монополии с фабриками и заводами по всей России. Пока он произносил тост, голос его дрожал, а когда закончил говорить, в его глазах были слезы.

Пили стоя, а потом все сразу сели и заговорили, и за столом стало шумно и весело. Кроме хозяев и Забуржецкого, гостей было четверо. Самому старшему из них композитору Александру Николаевичу Скрябину было 36 лет, а младшему, Игорю Стравинскому – 24. Оба были со своими женами. Рядом со Скрябиным сидела не сводившая с него восторженных томных глаз его невенчанная молодая жена смуглая большеголовая брюнетка Татьяна Федоровна Шлёцер. Игорь Стравинский, уже год женатый на своей двоюродной сестре высокой и уверенной в себе Екатерине Гавриловне Носенко, уже был известен как автор Сюиты для голоса и оркестра «Фавн и Пастушка» и симфонии Es-dur, произведений замеченных самим Дягилевым. Екатерине Гавриловне он посвятил своего «Фавна и Пастушку», а теперь она сидела рядом с ним, независимая и прямая с горящими глазами, захваченная темой разговора.

Скрябин кашлянул, и за столом стало тихо. Взгляды обратились к нему, и, не вставая, он начал говорить спокойно и уверенно. Его тихий голос и прерывающаяся паузами речь лишь усиливали царившее за столом волнение, вызванное ощущением, что все они, собранные здесь гостеприимными хозяевами, – участники события чрезвычайной важности, которое будет иметь колоссальные, неизмеримые последствия не только для них, но для всего человечества.

– Александр Юльевич с филигранной точностью сформулировал задачу, стоящую перед всеми нами. Мир подошел к точке, когда исчерпались все исторические перспективы, и у человечества остался один единственный путь – преображения и исхода из трехмерности в четвертое измерение. Синкретическое искусство станет его проводником из истории в пост-историю, в Царство Духа. У меня возникла достаточно отчетливая картина Кульминационного События. Мы соберем все народы в предгорьях Памира и там же расположим Сводный Оркестр Человечества, который исполнит Последнюю Мессу, сочиненную мною. Преображение должно произойти во время этого исполнения – завершится жалкая история, произойдет Flammentode, огненная смерть, и обновленное человечество войдет в астральную сферу Четвертого Измерения, где нет земной инерции, рождения и смерти, где Свобода станет для всех категорическим императивом, а сотворчество Иерархиям – единственной радостью миллионов. Dixi.

И опять все зашевелились, заговорили, заспорили. Игорь Стравинский, весь переполненный энергией, твердым голосом говорил Модесту Петровичу и Ирэне, что для общего дела необходимо мобилизовать все жизненные и душевные ресурсы. Александр Юльевич горячо пожимал руку Александру Николаевичу, а маленькая смуглая Татьяна Федоровна Шлёцер, восторженно глядя на мужа, шептала в полузабытьи одно слово «Бог, Бог, Бог!»

Модест Петрович предложил тост за могущество музыки, и все гости с удовольствием его поддержали. Пошептавшись с Екатериной Гавриловной, Игорь Стравинский встал и уверенно начал свою речь:

– Конец приходит в результате исчерпанности всей прошлой истории человечества. Это должен быть последний проект для человечества в нашем трехмерном мире – конец истории во времени и пространстве. После точки перехода внешние события перестанут что-либо значить. Отвлечься будет невозможно. Сегодня человечество находится в состоянии такого ущерба, в таком минусе, при котором оно уже не в состоянии когда-либо и где-либо возродиться и произвести новую цивилизационную систему. Его судьба – производить одни суррогаты, способные только на холостой ход. Конец истории означает начало пост-истории, конструирование которой я воспринимаю как нашу миссию и прерогативу. Содержанием пост-истории будет игра или искусство как игра, то есть тотальная виртуальность. Искусство станет Демиургом астрального мира. Это будет наше искусство, которое станет единственным кодом для людей. Это будет новая Свобода и новое сотворчество Иерархиям. Хочу заметить: если человечество окажется неспособным пройти через горнило смерти-преображения, пост-истории не останется ничего кроме как слить это человечество. Представьте себе игру в карты или в шашки. Человечество совершит скачок в бесконечность, и все поголовно будут играть в какие-нибудь шашки. Смерти не будет, страдания не будет – никто не сможет оторваться от игры.

– Вы говорите: это не другая фаза истории – это ее Конец. Но тогда что такое история? – вопрос прозвучал неожиданно. Его задала Ирэна Крюге, дама бальзаковского возраста в ярко-оранжевом платье с рискованным декольте на груди и спине. Крупные губы на ее ослепительно белом лице были также окрашены оранжевой помадой, взгляд больших зелено-голубых глаз выдавал живой ум, а улыбка подкупала непосредственностью.

– Позвольте мне вам ответить, – встряхнув шевелюрой, оживился Александр Юльевич Забуржецкий, – Произошла абсолютно полная ликвидация культуры, эта ликвидация началась в 1880-х годах и привела к тому, что все интеллектуальные, культурные традиции просто исчезли. То есть люди не имеют более никакого культурного фона, они все забыли. Современные люди определяют себя по нижней отметке, отбрасывая то, что составляет квинтэссенцию культуры. Например, это может быть религия минус богословие или секулярный национализм. Для пролетария духа, а таким является подавляющее большинство наших современников, Платона, Гегеля, Вагнера и Скрябина и всех этих тысячелетий высокой культуры просто не существует. То же самое происходит, когда идут философские дискуссии. Раньше это все было только в дикой Америке, а теперь в Европе. Иначе говоря, все интеллектуальные, философские традиции стерлись, утратились. Я интересуюсь католиками, и есть такой очень хороший автор Станислав Елецкий, который преподает в Сорбонне. Он говорит так: «Все эти католики а) ничего не знают о католицизме и б) ничего не хотят о нем знать». То есть современный католицизм базируется на абсолютном отсутствии какого бы то ни было знания о нем. Это же относится и к русскому православию: с одной стороны, говорят «православие», а с другой — нет ни Григория Паламы, ни Нила Сорского, ни Соловьева. Современный человек, конечно, не определяется как животное, потому что животное — это слишком тонко, изощренно. Скажем так: современного человека определяют сословность и догматическая, а значит фанатическая религиозность. И Кант, и Гегель верили, что эволюция человеческих обществ не бесконечна; она остановится, когда человечество достигнет той формы общественного устройства, которая удовлетворит его самые глубокие и фундаментальные чаяния. Таким образом, оба эти мыслителя постулировали «конец истории»: для Канта это был «вечный мир» между народами, для Гегеля – либеральное государство. Это не означало, что остановится естественный цикл рождений и смертей, что больше не будут происходить важные события или что не будут выходить сообщения о них в газетах. Это означало, что более не будет прогресса в развитии принципов и институтов общественного устройства, поскольку все главные вопросы будут решены.

Наступила глубокая пауза. Мужчины вышли из-за стола и молча курили возле открытого окна. Внезапно все услышали, как в саду нежно запел зяблик, снова и снова повторяя свою незамысловатую трогательную трель. Общество встрепенулось, мужчины заулыбались, морщины у всех разгладились, все почувствовали опустившуюся на них легкую радость, благоговение, душевный покой.

Вернулись к столу, где две горничные разливали в веджвудовские фарфоровые чашечки душистый кофе.

Александр Николаевич защелкнул серебряный портсигар и с улыбкой сказал:

– Одно только можно добавить к сказанному: впереди нас всех ждет большая радость.

– Почему вы так думаете? – улыбаясь в ответ на его улыбку, поинтересовалась Ирэна Крюге.

– Подспорьем мне может выступить и такой авторитет, как Гегель, который сказал, что Мировой Дух использует людей, ведя их за мелкие корыстные интересы. Они думают, что они решают свою проблему, а на самом деле их использует Мировой Дух в своих замыслах. Я абсолютно с этим согласен.

– Вы говорите о предопределенности, о судьбе? – настаивала хозяйка.

– Я говорю о провиденциальном Божественном замысле. Я уверен, что история – это сюжет, который имеет смысл на выходе, что мы призваны играть какую-то роль в этом сюжете. И что мы в этом плане инструментальны – мы призваны для выполнения некоей миссии. Мы можем оказаться плохими актерами, можем оказаться хорошими – в этом вся разница.

– Очень хотелось бы знать, каким может быть результат этого сюжета. Каким может быть финал сюжета по имени история?

– Мы должны решить уравнение, где иксом является Художник, а игреком — история.

– Решить раз и навсегда? И тогда что мы будем делать?

– А тогда наступит конец истории, и мы увидим Новую Землю и Новое Небо, как нам и обещано.

29.11.13

Переписка с Алексеем Романовым

Аркадий Ровнер

Здравствуйте, Алексей.

Антон принес мне 31-ую книжку вашего альманаха[1], что дало мне возможность еще раз, но уже более внимательно, прочитать вашу повесть о Сергее Успенском и вчитаться в метафизическую «сказку» (слово, которое вы сами используете дважды), образующую ее (этой повести) основание. Ваша «сказка» блестяще резюмирует всю традиционалистскую идеологию, одновременно западную и восточную – платоническую, ведийскую, буддистскую, геноновскую, одним словом, всяческую. Возражать этой сказке – как выкорчевать тысячелетний дуб, корни которого цепко вцепились в нашу общую тысячелетнюю память, наши привычки и обычаи. И все же хочется не забывать, что это только лишь сказка и что в ней самой содержится некое логическое неблагополучие, несбалансированность, ненадежность, внушающие тревогу.

Попробую эту сказку воспроизвести, следуя вашим главным ориентирам и вас цитируя.

Первая цитата: «кто же на самом деле не хочет жить «взаправду», то есть в ладу с самим собой, а не с какими-то там внешними условностями для внешнего же благополучия, в общем ерундовского?» В этом прекрасном высказывании, несмотря на призыв к монизму, холизму, то есть, к «ладу», уже скрывается чреватое неприятностями противопоставление внешнего и внутреннего, истинного и ерундовского.

И далее следуют многочисленные попытки этот «лад» вернуть, восстановить, реабилитировать при содействии вами и мной любимого Платона. Говорится, что истинная и непротиворечивая онтология возможна «только благодаря принципиальному соответствию природы вещей природе речи-рассуждения». Что душа создана «как именно познающая запредельную ей и остальному бытию-космосу причину» и «своей речью устремляется к своей сущности, соприродной всему возникшему». Что «данная нам способность произносить и связывать слова» имеет происхождение «не от человека, но существует как движение-мышление Мировой Души от знания ею бытия». Другие ваши (платоновские и не только) высказывания более или менее перепевают сказанное.

Итак, с одной стороны, это философия тождества двух истинных реальностей: природы вещей и природы речи, а с другой, это горделивое и пренебрежительное отталкивание «внешних условностей», «внешнего благополучия», мнения и другой «ерунды». Как же можно быть счастливым, если мы рождаемся в мир, где безраздельно доминирует эта ерунда, а мы призваны отчаянно с ней бороться и стремиться к философскому благу. Платон и Гурджиев винят во всем наше неправильное воспитание и выдвигают свои педагогические системы. Будда также ссылается на невежество (авидью). И все хором говорят о страдании (дукха), об омрачении, об ужас-ситуации, о духовной смерти. Это уже не ерунда, а вопрос, который не может оставаться нерешенным в любой удовлетворительной онтологии (сказке).

Обратите внимание на то, что в последнем столетии, вместе с переносом философского акцента в феноменологию, раздается все меньше голосов в поддержку «речи-рассуждения», то есть интеллектуальной составляющей вышеупомянутого тождества. Напротив, предлагают отказаться от Ума в пользу Осознания: дескать, Ум по своей природе направлен против природы вещей, он только мешает этой природе, а Осознание (что это: сознание без ума!?) есть возвращение к истинной логике вещей, но уже без посредства «речи-рассуждения». Не означает ли это, что предлагается новое тождество, на этот раз между природой вещей и ее без-умной осознанностью? Эта сказка становится все более популярной среди моих бывших последователей, так и не научившихся самостоятельно мыслить и потому падких на новые массовые внушения. В современной эзотерии это совпадает с акцентом на тело и на смутные ощущения энергетического прилива в результате участия в тех или иных групповых ритуалах (випассана, гурджиевские движения, групповые медитации).

Однако вопрос о выборе онтологии все же остается центральным. Способен ли вообще человек определять свою метафизику, или он обречен жить в той сказке, в которой он оказался и которая пустила в нем глубокие корни по обстоятельствам его рождения и судьбы? Об индуистах говорят, что индуистом можно быть, только родившись в индуистском социуме. Очевидно, верно и обратное: родившийся в индуистском социуме должен стать индуистом.

Мы рождаемся в социуме с практически отсутствующей метафизической сказкой, ее нам заменяют локальные или глобальные этно-политические мифы. До личной онтологии нужно дорасти, преодолевая навязанные паллиативы, выкарабкиваясь из дебрей информационного хлама. В большинстве случаев, человек попадает в силовое поле близлежащей онтологии и в ней остается. Разные онтологии обладают различной избирательной энергией захвата, и бывают случаи 100% совпадения ожидания и находки, то есть полного удовлетворения найденной онтологией всех духовных потребностей личности – я знаю таких православных христиан и последователей «Четвертого пути». Я нахожу эти случаи тревожными симптомами внутреннего окаменения и выбираю друзей среди людей с пластичным, но, в то же время, упругим умом, отбрасывающим навязанные мифы.

Большинство людей отшатывается от словосочетания «новая онтология» и, наверное, не зря. Они знают о невозможности построить непротиворечивую мировоззренческую систему, согласовывающую свои составные части. Но ведь и все существующие сказки пестрят несогласованностями и противоречиями, однако культурно-историческая инерция сглаживает острые углы.

Как же мы можем надеяться «жить взаправду» и быть счастливыми?

Вот на этом вашем вопросе я прерву свое вопрошание, чтобы, получив ваш отклик, продолжить его с новыми силами.

С добрыми пожеланиями

Искренне ваш,

Аркадий

***

Алексей Романов

Поверьте, Аркадий Борисович, моя медлительность есть результат не столько нехватки времени, сколько серьезности для меня Ваших вопросов. Однако насчет вопрошаемого у меня пока довольно сырые соображения, но попробую здесь их изложить.

Как связана Платоновская сказка с эпизодами или, лучше, парадоксами Успенского? Или парадоксами чего эти парадоксы являются, что открывают, куда ведут? Методом для раскрытия этой физики я и выбрал сказку Платона, ибо Платон во всех диалогах занят не чем иным, как исследованием и следованию нашей (своей) различным образом (приватным и общественным) действующей фюзис, включающей природу наших стремлений-желаний, способность речи и наконец наши поступки. Поэтому Платоновская сказка произрастает только в ситуации крайнего неблагополучия или апории, в парадоксальном соединении этих наших способностей и поступков. Парадоксальном потому, что неожиданно эти наши способности обнаруживают собственное независимое от нас же самих (кто тогда такие мы сами?) действие, заставляющее предположить за собой силу какой-то обуславливающей нас природы. Поэтому корректно говорить не о тождестве речи-поступков-вещей, но об их со-природности (συγγενεια). Таким образом подобные ситуации (а каждый из нас чреват ими изначально и постоянно) требуют кардинально иного к себе отношения, дабы следовать природе или фюзис, причине-источнику этих наших способностей.

Так что о любой онтологии можно говорить только не более чем предположительно, постоянно «держа» ее в методе, эту фюзис выслеживающем. И конечно такая онтология может быть только личной, то есть этической (чего же именно я хочу на самом деле?). Словом, онтологии никак нельзя изначально «принадлежать», равно как и по желанию эту онтологию «выбрать» подобно всяким «мировоззрениям» и идеологиям.

Если речь идет об эросе и его повороте, это требует поворота и в со-природном ему логосе, потому как именно из эроса и логоса и складываются наши поступки. Вопрос о логосе я тут трогать не буду, ограничусь только необходимостью давать отчет (λογων διδωναι) или следовать логосу вплоть до апории в каузальной проблематике, иначе смыкания с со-природным эросом не произойдет. Это самая трудная сторона парадокса, без которой никакой поворот и метод невозможны. На эту сторону я только дал намек цитатой Пятигорского, в свою очередь цитирующего про Атмана и дохлых коров. Как бы там ни было, платоновское λογων διδωναι означает всего-то не городить чепуху (про дохлых коров), когда рассуждаешь относительно этических вопросов (в религиозном, педагогическом, повседневном и каком угодно ключе). Это к вопросу, как отличить ерундовское от должного: нужно уметь рассуждать соответствующим образом и никак не менее строгим и точным, нежели в обычных науках. С «этическое рассуждение» никак не снимается правило говорить со знанием дела, то есть прежде всего надо иметь представление, как о таких вещах рассуждать, чтобы не получилось «о дохлых коровах», для чего нужно хоть как-то уметь обращаться к первоисточникам, соблюдая самые обыкновенные требования, как то — знание языка, школ, преемственности и проч. При том, что только собственная проблематика задает «этический предмет», а быть ведомым этим «этическим предметом» значит держаться в его логосе, в его каузальной проблематике, иначе никакого такого «предмета» и «поворота» не бывает.

Речь же идет именно о технэ (платоновское слово). Потому и парадоксы Успенского я вижу как необходимое перводвижение той самой фюзис, откуда только и возможно появление (никак не изобретение) метода (методос по-гречески собственно и означает просто «следование по пути»).

Что же до оппозиций внешнее-внутреннее, истинное-ерундовское (и проч.), то все они относятся к проблематике природы желаний и логоса, в своей проблематике их и надо формулировать и решать, то есть следовать не им, а их фюзису-источнику. Причем эти оппозиции произведены от разных оснований, и если внешне-внутреннее говорит об корневом и изначально-действительном единстве, то ерундовское-стоящее не предполагает ни такого единства, ни дуализма. Это ерундовское как безосновное и пустячное может открыться только в личной этической апории и потому не может не быть не причастным движению к цели. Вроде того, как только в бессмысленной погоне за благополучием скрывается-открывается действительность (фюзис) счастья-евдаймонии. Это распознавание фюзисного или природного стремления — что мне (да и вообще человеку) на самом деле надо. И такая оппозиция вполне может называться динамическим монизмом.

Конечно, ни о каком дуализме тут речи нет, это было бы и слишком по-школярски: примитивно и мертво, потому как не допускает каузальной проблематики и работы в логосе, то есть собственного этического поиска. Нет такого дуализма ни у Платона, ни в буддизме, ни в христианстве — говорю, конечно, не о популярной мифологии полузнаек и любителей «эзотерического».

А феноменологию Вы зря обвиняете в небрежении онтологией. Совсем напротив. Как же тогда гуссерлианский призыв zu den Sachen selbst или для примера хайдеггеровское Sprache spricht? Это не говоря уже о гадамеровском Metode und Wahrheit.

Теперь по поводу Вашего «Метафизического проекта».

Статья Василия Кузнецова, на которую Вы ссылаетесь, замечательна в двух отношениях. В компетенции автору вполне можно доверять — он знает нынешнюю модную проблематику (преимущественно французскую) кризиса и «смерти» философии, однако не будучи историком философии, то есть не имея возможности обратиться к первоисточникам (отсюда и подозрительное разнообразие ссылок), порой философствует, что называется, «на фу-фу» и позволяет себе крайне неосторожные заявления. Собственно, эта статья из «Вопросов философии» является главой из его же книжки 2010 года, к которой известный нам с Вами К. Свасьян сочинил забавное предисловие, отозвавшись о некоторых из рассматриваемых в книге сюжетах как об «очередной головной побрякушке». В любом случае речь идет о страхах и проблемах университетско-профессорской и книжной философии, которая мне интересна только своими симптомами.

Ваше рассуждение о созерцании я прочел, а вот с отзывами еще не ознакомился. Даже не рискую предположить, когда смогу с этим справиться. Хотя кто знает…

Мысленно с Вами А.Р.

[1] Hortus Humanitatis, Русский мир и Латвия, Рига 2013 г.