Беседа, Замечания и Замечания на Замечания

Лекция-Беседа Алексея Романова «о Желаниях»

Скачать (правой кнопкой мыши, «сохранить как»)

Алексей Романов

Некоторые Замечания к Теме «Эрос и Логос»

(в жанре почти манифеста)

Господа, за время нашего вот уже трехлетнего знакомства в наших беседах отчетливо наметились два, скажем так, методологических модуса. Сначала о первом, простом и всем понятном.

Мы говорим о том, что можно изучать положительно или «технически», подобно схеме утюга или компьютера, и что нужно просто знать, чтобы не нести чепухи ни о буддизме «вообще», ни о христианстве «вообще», ни о чем бы то ни было «вообще». Если речь идет о традициях, то эти традиции надо изучать и знать как можно ближе к первоисточникам и людям, имеющим с ними дело. Это уже кому что ближе — суфизм, дианетика или эскимосские шаманы.

Второй модус — это линия логоса и эроса, то есть природы желаний и поступков или собственно философская технэ. И вот здесь парадоксальным образом мы говорим и думаем не о том, о чем мы говорим и думаем, но о том, как мы об этом говорим и как мы об этом думаем. По аналогии с живописью, имеющей дело не с копированием предмета, но с самим видением, или с поэзией, где наша речь теряет предметно-плоскую размерность и оказывается живой стихией, в которой и держится наша способность говорить, понимать и действовать.

Мы не можем думать и говорить о таких вещах, как справедливость, война или история «в лоб», как если бы это были внешние нам предметы.

Говоря об истории, культуре, религии, политике и проч. мы говорим прежде всего о какой-то связи действующих в нас сил и побуждений, то есть о смысле и сущности наших собственных стремлений, поступков и ожиданий, переключая таким образом наше вульгарное «лобовое» восприятие на соответствие естественному ходу вещей. Наши беседы и есть такое переключение, насколько нам это удается.

Говоря о логосе и эросе, мы говорим об эротической технэ, об эротическом диалоге. То есть мы проблематизируем нашу привычную инерцию думать, говорить и поступать вопросом: «действительно ли именно этого я хочу и в самом ли деле именно это мне надо?» Мы проблематизируем как собственную вовлеченность, так и то, чем именно мы задеты, во что именно вовлечены. Чтобы выйти из размерности наших намерений и ожиданий, нужен диалог. Ход диалога лишь отчасти зависит от собеседников. В диалоге аргументация сочетается с непредсказуемостью вывода. Эта непредсказуемость одновременно с замешательством от беспомощности привычных рассуждений разворачивает нас к непреднамеренному и настоящему ходу вещей. Мы можем это почувствовать, подчиняясь и следуя речевой природе-логосу.

Однако в диалоге каждый имеет дело со своим жизненно-драматическим содержанием, которое «запускается» в самодействие через парадоксы или сбои линейного отношения. Мы это видим у персонажей Достоевского и Толстого, в неизбежных противоречиях между следованием заранее намеченному решению и непредсказуемостью поступка. Продержаться в проговаривании открывшейся в диалоге собственной вовлеченности и значит оказаться в спонтанном действии логоса и эроса, в действии самих связывающих нас вещей.
Наконец о методике наших встреч. Я не чревовещатель и не оракул и сам в потоке собственных вопросов, поэтому мне нужны не столько слушатели, сколько собеседники, дабы испытать себя, испытывая других. То есть задавать вопросы и переспрашивать является непременным условием нашего эротического диалога. — Что это такое? — Зачем нам (мне) это надо? Откуда это известно? — вот обычные требования для внятного ответа у вменяемых собеседников.

Поскольку традиционно эрос и логос агональной природы, считаю обязательным полемизировать и не соглашаться хотя бы из задора авось что интересное и выскочит или кто другой подхватит. Существует изречение, что если бы Будда проповедывал крокодилам, то делал бы это на языке крокодилов. Когда кто-то задал Пятигорскому дурацкий вопрос: «А может ли крокодил стать Буддой?», Пятигорский с готовностью ответил, что ни крокодил, ни даже самый гениальный медведь Буддой стать не может — для этого надо родиться человеком. И тут же процитировал, как он выразился, «дивный тантрический трактат, принадлежавший тибетскому ученому ΧVII века КеДубЧе (Grub-che)»: «Да, мы говорим, что Будда сначала был аскетом, потом сидел под деревом боддхи, потом стал пробужденным… Но это все для простых людей. Мы же понимаем, что Будда всегда сидит под деревом боддхи, всегда становится пробужденным, потому что Будда — это всегда о нас самих, о природе наших желаний» (цитирую по памяти — А.Р.). Вот вам результат вполне дурацкого вопроса. Потому что буддизм не о ком-то и о чем-то, а о тебе самом.

И последнее (but not least) замечание: Не клишировать язык, избегать кретинских слов и идиотских выражений вроде «духовная практика», «эзотерическое знание», «энергии» равно как и псевдо-глубокомысленных «дискурс», «проект», «абсолют» и проч.

И еще, господа, давайте все-таки говорить и писать грамотно! Разве можно иметь дело с собственными желаниями-эросом и при этом не видеть не только хода своих рассуждений, но даже своих речи и языка?

За сим остаюсь всегда к вашим услугам А.Р.

Аркадий Ровнер

Замечания На Замечания Алексея Романова

(В жанре замечаний)

Прекрасные мысли и пожелания Алексея Романова, действительно прекрасные и своевременные, нуждаются в некоторых уточнениях.

Сам Алексей является платонистом и платоноведом, то есть одновременно следующим платоновской традиции и исследующим ее. Однако, как он правильно заметил, есть еще суфизм, дианетика или эскимосские шаманы. Есть Гурджиев, и есть Кастанеда, есть большие и маленькие традиции. Есть философия, проблематизирующая собственную вовлеченность и всякую иную мыслительную инерцию, есть кастанедовский Дон Хуан, поедающий пейот и магические грибы, и есть гурджиевская «работа», ломающая инерцию через самонаблюдение. Есть традиции живописи, поэзии и других ремесел, и есть традиция, зовущаяся наукой.

По мнению Алексея, человек может выбирать ту традицию, которая ему ближе («это уж кому что ближе»), то ли потому, что он унаследовал ее от своих предков, то ли потому, что почувствовал индивидуальное влечение, скажем, вдохновившись энтузиазмом другого человека. Как случайность, так и детерминированность такого предпочтения (не говоря уж о том, что предпочтение одной традиции означает небрежение по отношению ко всем другим) делают эту ситуацию (это предпочтение) ущербной. Не случайно все великие религиозные традиции были результатом постоянного стремления к новому и все более мощному синтезу, то есть, к преодолению этого «что кому ближе».

Мы говорим и действуем не в соответствии с тем, что существует само по себе, и не в соответствии с «действующими в нас (субъективными – Арк) силами и побуждениями», а в соответствии с таинственным сочетанием того и другого. То есть – в соответствии с реальностью, включающей внешний и внутренний миры. Жильбер Дюран называет эту реальность не субъектом и не объектом, а триектом.

Реальность имеет не только логическую (математическую), но и метафорическую, музыкальную, пластическую и пр. природы, и философия является одним из способов познания-конструирования реальности. Мы одновременно, в одном и том же акте, познаем и творим, «извлекаем» и конструируем мир, и делаем это в различных сферах: в философии, поэзии, музыке, изобразительном искусстве, архитектуре… и, наконец, в плоскости проживания наших индивидуальных судеб. Философия (платоновская, в частности) не является ни высшим, ни единственным подходом к познанию-творению реальности (триекта). Философия (так же как поэзия, архитектура, скульптура… и наша жизнь) – это игра, часто имеющая для человека серьезные последствия.

Потому нам подобает почтение к тайне не актуализованного (непознанного и несозданного), которое может и не актуализоваться, к которому нельзя подходить не только «в лоб», но и вообще посредством бешеного рацио. В любой высокой традиции есть остановка, пауза, молчание перед лицом тайны. Есть интуитивно соблюдаемые сдержанность, такт, пластика. Философия в своем азарте часто эту границу переходит.

Аркадий Ровнер

Переписка с Алексеем Романовым

Аркадий Ровнер

Здравствуйте, Алексей.

Антон принес мне 31-ую книжку вашего альманаха[1], что дало мне возможность еще раз, но уже более внимательно, прочитать вашу повесть о Сергее Успенском и вчитаться в метафизическую «сказку» (слово, которое вы сами используете дважды), образующую ее (этой повести) основание. Ваша «сказка» блестяще резюмирует всю традиционалистскую идеологию, одновременно западную и восточную – платоническую, ведийскую, буддистскую, геноновскую, одним словом, всяческую. Возражать этой сказке – как выкорчевать тысячелетний дуб, корни которого цепко вцепились в нашу общую тысячелетнюю память, наши привычки и обычаи. И все же хочется не забывать, что это только лишь сказка и что в ней самой содержится некое логическое неблагополучие, несбалансированность, ненадежность, внушающие тревогу.

Попробую эту сказку воспроизвести, следуя вашим главным ориентирам и вас цитируя.

Первая цитата: «кто же на самом деле не хочет жить «взаправду», то есть в ладу с самим собой, а не с какими-то там внешними условностями для внешнего же благополучия, в общем ерундовского?» В этом прекрасном высказывании, несмотря на призыв к монизму, холизму, то есть, к «ладу», уже скрывается чреватое неприятностями противопоставление внешнего и внутреннего, истинного и ерундовского.

И далее следуют многочисленные попытки этот «лад» вернуть, восстановить, реабилитировать при содействии вами и мной любимого Платона. Говорится, что истинная и непротиворечивая онтология возможна «только благодаря принципиальному соответствию природы вещей природе речи-рассуждения». Что душа создана «как именно познающая запредельную ей и остальному бытию-космосу причину» и «своей речью устремляется к своей сущности, соприродной всему возникшему». Что «данная нам способность произносить и связывать слова» имеет происхождение «не от человека, но существует как движение-мышление Мировой Души от знания ею бытия». Другие ваши (платоновские и не только) высказывания более или менее перепевают сказанное.

Итак, с одной стороны, это философия тождества двух истинных реальностей: природы вещей и природы речи, а с другой, это горделивое и пренебрежительное отталкивание «внешних условностей», «внешнего благополучия», мнения и другой «ерунды». Как же можно быть счастливым, если мы рождаемся в мир, где безраздельно доминирует эта ерунда, а мы призваны отчаянно с ней бороться и стремиться к философскому благу. Платон и Гурджиев винят во всем наше неправильное воспитание и выдвигают свои педагогические системы. Будда также ссылается на невежество (авидью). И все хором говорят о страдании (дукха), об омрачении, об ужас-ситуации, о духовной смерти. Это уже не ерунда, а вопрос, который не может оставаться нерешенным в любой удовлетворительной онтологии (сказке).

Обратите внимание на то, что в последнем столетии, вместе с переносом философского акцента в феноменологию, раздается все меньше голосов в поддержку «речи-рассуждения», то есть интеллектуальной составляющей вышеупомянутого тождества. Напротив, предлагают отказаться от Ума в пользу Осознания: дескать, Ум по своей природе направлен против природы вещей, он только мешает этой природе, а Осознание (что это: сознание без ума!?) есть возвращение к истинной логике вещей, но уже без посредства «речи-рассуждения». Не означает ли это, что предлагается новое тождество, на этот раз между природой вещей и ее без-умной осознанностью? Эта сказка становится все более популярной среди моих бывших последователей, так и не научившихся самостоятельно мыслить и потому падких на новые массовые внушения. В современной эзотерии это совпадает с акцентом на тело и на смутные ощущения энергетического прилива в результате участия в тех или иных групповых ритуалах (випассана, гурджиевские движения, групповые медитации).

Однако вопрос о выборе онтологии все же остается центральным. Способен ли вообще человек определять свою метафизику, или он обречен жить в той сказке, в которой он оказался и которая пустила в нем глубокие корни по обстоятельствам его рождения и судьбы? Об индуистах говорят, что индуистом можно быть, только родившись в индуистском социуме. Очевидно, верно и обратное: родившийся в индуистском социуме должен стать индуистом.

Мы рождаемся в социуме с практически отсутствующей метафизической сказкой, ее нам заменяют локальные или глобальные этно-политические мифы. До личной онтологии нужно дорасти, преодолевая навязанные паллиативы, выкарабкиваясь из дебрей информационного хлама. В большинстве случаев, человек попадает в силовое поле близлежащей онтологии и в ней остается. Разные онтологии обладают различной избирательной энергией захвата, и бывают случаи 100% совпадения ожидания и находки, то есть полного удовлетворения найденной онтологией всех духовных потребностей личности – я знаю таких православных христиан и последователей «Четвертого пути». Я нахожу эти случаи тревожными симптомами внутреннего окаменения и выбираю друзей среди людей с пластичным, но, в то же время, упругим умом, отбрасывающим навязанные мифы.

Большинство людей отшатывается от словосочетания «новая онтология» и, наверное, не зря. Они знают о невозможности построить непротиворечивую мировоззренческую систему, согласовывающую свои составные части. Но ведь и все существующие сказки пестрят несогласованностями и противоречиями, однако культурно-историческая инерция сглаживает острые углы.

Как же мы можем надеяться «жить взаправду» и быть счастливыми?

Вот на этом вашем вопросе я прерву свое вопрошание, чтобы, получив ваш отклик, продолжить его с новыми силами.

С добрыми пожеланиями

Искренне ваш,

Аркадий

***

Алексей Романов

Поверьте, Аркадий Борисович, моя медлительность есть результат не столько нехватки времени, сколько серьезности для меня Ваших вопросов. Однако насчет вопрошаемого у меня пока довольно сырые соображения, но попробую здесь их изложить.

Как связана Платоновская сказка с эпизодами или, лучше, парадоксами Успенского? Или парадоксами чего эти парадоксы являются, что открывают, куда ведут? Методом для раскрытия этой физики я и выбрал сказку Платона, ибо Платон во всех диалогах занят не чем иным, как исследованием и следованию нашей (своей) различным образом (приватным и общественным) действующей фюзис, включающей природу наших стремлений-желаний, способность речи и наконец наши поступки. Поэтому Платоновская сказка произрастает только в ситуации крайнего неблагополучия или апории, в парадоксальном соединении этих наших способностей и поступков. Парадоксальном потому, что неожиданно эти наши способности обнаруживают собственное независимое от нас же самих (кто тогда такие мы сами?) действие, заставляющее предположить за собой силу какой-то обуславливающей нас природы. Поэтому корректно говорить не о тождестве речи-поступков-вещей, но об их со-природности (συγγενεια). Таким образом подобные ситуации (а каждый из нас чреват ими изначально и постоянно) требуют кардинально иного к себе отношения, дабы следовать природе или фюзис, причине-источнику этих наших способностей.

Так что о любой онтологии можно говорить только не более чем предположительно, постоянно «держа» ее в методе, эту фюзис выслеживающем. И конечно такая онтология может быть только личной, то есть этической (чего же именно я хочу на самом деле?). Словом, онтологии никак нельзя изначально «принадлежать», равно как и по желанию эту онтологию «выбрать» подобно всяким «мировоззрениям» и идеологиям.

Если речь идет об эросе и его повороте, это требует поворота и в со-природном ему логосе, потому как именно из эроса и логоса и складываются наши поступки. Вопрос о логосе я тут трогать не буду, ограничусь только необходимостью давать отчет (λογων διδωναι) или следовать логосу вплоть до апории в каузальной проблематике, иначе смыкания с со-природным эросом не произойдет. Это самая трудная сторона парадокса, без которой никакой поворот и метод невозможны. На эту сторону я только дал намек цитатой Пятигорского, в свою очередь цитирующего про Атмана и дохлых коров. Как бы там ни было, платоновское λογων διδωναι означает всего-то не городить чепуху (про дохлых коров), когда рассуждаешь относительно этических вопросов (в религиозном, педагогическом, повседневном и каком угодно ключе). Это к вопросу, как отличить ерундовское от должного: нужно уметь рассуждать соответствующим образом и никак не менее строгим и точным, нежели в обычных науках. С «этическое рассуждение» никак не снимается правило говорить со знанием дела, то есть прежде всего надо иметь представление, как о таких вещах рассуждать, чтобы не получилось «о дохлых коровах», для чего нужно хоть как-то уметь обращаться к первоисточникам, соблюдая самые обыкновенные требования, как то — знание языка, школ, преемственности и проч. При том, что только собственная проблематика задает «этический предмет», а быть ведомым этим «этическим предметом» значит держаться в его логосе, в его каузальной проблематике, иначе никакого такого «предмета» и «поворота» не бывает.

Речь же идет именно о технэ (платоновское слово). Потому и парадоксы Успенского я вижу как необходимое перводвижение той самой фюзис, откуда только и возможно появление (никак не изобретение) метода (методос по-гречески собственно и означает просто «следование по пути»).

Что же до оппозиций внешнее-внутреннее, истинное-ерундовское (и проч.), то все они относятся к проблематике природы желаний и логоса, в своей проблематике их и надо формулировать и решать, то есть следовать не им, а их фюзису-источнику. Причем эти оппозиции произведены от разных оснований, и если внешне-внутреннее говорит об корневом и изначально-действительном единстве, то ерундовское-стоящее не предполагает ни такого единства, ни дуализма. Это ерундовское как безосновное и пустячное может открыться только в личной этической апории и потому не может не быть не причастным движению к цели. Вроде того, как только в бессмысленной погоне за благополучием скрывается-открывается действительность (фюзис) счастья-евдаймонии. Это распознавание фюзисного или природного стремления — что мне (да и вообще человеку) на самом деле надо. И такая оппозиция вполне может называться динамическим монизмом.

Конечно, ни о каком дуализме тут речи нет, это было бы и слишком по-школярски: примитивно и мертво, потому как не допускает каузальной проблематики и работы в логосе, то есть собственного этического поиска. Нет такого дуализма ни у Платона, ни в буддизме, ни в христианстве — говорю, конечно, не о популярной мифологии полузнаек и любителей «эзотерического».

А феноменологию Вы зря обвиняете в небрежении онтологией. Совсем напротив. Как же тогда гуссерлианский призыв zu den Sachen selbst или для примера хайдеггеровское Sprache spricht? Это не говоря уже о гадамеровском Metode und Wahrheit.

Теперь по поводу Вашего «Метафизического проекта».

Статья Василия Кузнецова, на которую Вы ссылаетесь, замечательна в двух отношениях. В компетенции автору вполне можно доверять — он знает нынешнюю модную проблематику (преимущественно французскую) кризиса и «смерти» философии, однако не будучи историком философии, то есть не имея возможности обратиться к первоисточникам (отсюда и подозрительное разнообразие ссылок), порой философствует, что называется, «на фу-фу» и позволяет себе крайне неосторожные заявления. Собственно, эта статья из «Вопросов философии» является главой из его же книжки 2010 года, к которой известный нам с Вами К. Свасьян сочинил забавное предисловие, отозвавшись о некоторых из рассматриваемых в книге сюжетах как об «очередной головной побрякушке». В любом случае речь идет о страхах и проблемах университетско-профессорской и книжной философии, которая мне интересна только своими симптомами.

Ваше рассуждение о созерцании я прочел, а вот с отзывами еще не ознакомился. Даже не рискую предположить, когда смогу с этим справиться. Хотя кто знает…

Мысленно с Вами А.Р.

[1] Hortus Humanitatis, Русский мир и Латвия, Рига 2013 г.