Переписка с Сергеем Родыгиным о Метафизике

Как жить в эпоху Множественных Метафизик?

Аннотация к предполагаемой лекции Аркадия Ровнера

Начну с самого широкого определения понятия метафизики. Мы знаем метафизику Платона, Аристотеля, Спинозы и т.п., то есть философскую метафизику. Существует политическая метафизика, как это имело место в марксизме, национал-социализме и т.п.. Существует национальная или религиозная метафизика, как, например, китайская, буддистская, индуистская, мусульманская и прочие метафизики. Существуют метафизики, совмещающие в себе религиозные и политические (политический ислам), научные и политические (диалектический материализм), религиозные и научные (сайентология Рона Хаббарда) элементы. За бытовым повседневным общением людей стоит их молчаливое согласие относительно множества важнейших эстетических, нравственных и мировоззренческих принципов. Это тоже метафизика, имеющая глубочайшие исторические и психологические корни. Что делает эти системы взглядов метафизикой? Они всеобъемлющи, они обеспечивают человека принципами, понятиями, представлениями, ритуалами или ощущениями, связанными с ним самим и его средой обитания. Таким образом, метафизика в самой широкой трактовке этого понятия может выступать не только в дискурсивной, но и в ряде других форм, например, в научной, мифической, ритуальной или бытовой.

Читать далее…

Ни Восток, ни Запад

Сергей Родыгин:

Сначала Русь былa буфером для обеих сторон: Европы и Азии. Потом после монгольского нашествия и образования Золотой Орды, этот буфер стал вещью в себе, укрепился как необходимый и потому вечный географический водораздел, как, к примеру, Атлантика отделявшая Америку от остального мира. Он сдерживал монголов на востоке и тевтонов на западе уже просто своими размерами. В попытках сдерживания тех и других военным и дипломатическим путем на территории этой выработался некий культурный архетип: ни западный, ни восточный. 

Читать далее переписку Сергея и Аркадия

Новый Рассказ Аркадия Ровнера «Конец Истории»

end-of-the-history

Коллаж на основе картины Константина Коровина «За Чайным Столом» выполнен Никитой Жилинским

 

17 июля 1907 года за дачным столом в ближнем Подмосковье собралась небольшая группа музыкантов и их подруг, чтобы проводить уезжавшего на гастроли в Берлин композитора Александра Николаевича Скрябина. Покрытый белой скатертью и уставленный батареей бутылок стол стоял на террасе среди кадок с пальмами и ваз с орхидеями. Хозяева и гости были в легком подпитии и в том восторженном состоянии, какое бывает у служителей искусств, когда они собираются вместе и впереди у них часы беззаботного общения и щедрых безоглядных возлияний.

– Господа, подобно тому, как наше Мироздание было создано воображением Художника, не преследующего никакой утилитарной цели и упоенного игрой и красотой созданного им объекта , так и мы не видим ничего более важного и захватывающего, чем экстатическая игра творческих сил, действующих через нас и дающих нам ощущение богоподобия и всемогущества. Но скажите, господа, разве художник не стремится сделать этого процесс императивным, бесконечным, разве он не жаждет абсолютной власти над душами людей? Разве, достигнув кульминации, не захочет он остановить время, чтобы, как Пигмалион, вечно восхищаться своим творением? Я предлагаю тост за победу над временем, за упразднение времени, за конец истории!

Экстравагантный тост произнес молодой человек с горящими глазами и густой черной шевелюрой Александр Юльевич Забуржецкий, расположившийся рядом с хозяевами дачи Модестом Петровичем и Ирэной Крюге, основателями фарфоровой монополии с фабриками и заводами по всей России. Пока он произносил тост, голос его дрожал, а когда закончил говорить, в его глазах были слезы.

Пили стоя, а потом все сразу сели и заговорили, и за столом стало шумно и весело. Кроме хозяев и Забуржецкого, гостей было четверо. Самому старшему из них композитору Александру Николаевичу Скрябину было 36 лет, а младшему, Игорю Стравинскому – 24. Оба были со своими женами. Рядом со Скрябиным сидела не сводившая с него восторженных томных глаз его невенчанная молодая жена смуглая большеголовая брюнетка Татьяна Федоровна Шлёцер. Игорь Стравинский, уже год женатый на своей двоюродной сестре высокой и уверенной в себе Екатерине Гавриловне Носенко, уже был известен как автор Сюиты для голоса и оркестра «Фавн и Пастушка» и симфонии Es-dur, произведений замеченных самим Дягилевым. Екатерине Гавриловне он посвятил своего «Фавна и Пастушку», а теперь она сидела рядом с ним, независимая и прямая с горящими глазами, захваченная темой разговора.

Скрябин кашлянул, и за столом стало тихо. Взгляды обратились к нему, и, не вставая, он начал говорить спокойно и уверенно. Его тихий голос и прерывающаяся паузами речь лишь усиливали царившее за столом волнение, вызванное ощущением, что все они, собранные здесь гостеприимными хозяевами, – участники события чрезвычайной важности, которое будет иметь колоссальные, неизмеримые последствия не только для них, но для всего человечества.

– Александр Юльевич с филигранной точностью сформулировал задачу, стоящую перед всеми нами. Мир подошел к точке, когда исчерпались все исторические перспективы, и у человечества остался один единственный путь – преображения и исхода из трехмерности в четвертое измерение. Синкретическое искусство станет его проводником из истории в пост-историю, в Царство Духа. У меня возникла достаточно отчетливая картина Кульминационного События. Мы соберем все народы в предгорьях Памира и там же расположим Сводный Оркестр Человечества, который исполнит Последнюю Мессу, сочиненную мною. Преображение должно произойти во время этого исполнения – завершится жалкая история, произойдет Flammentode, огненная смерть, и обновленное человечество войдет в астральную сферу Четвертого Измерения, где нет земной инерции, рождения и смерти, где Свобода станет для всех категорическим императивом, а сотворчество Иерархиям – единственной радостью миллионов. Dixi.

И опять все зашевелились, заговорили, заспорили. Игорь Стравинский, весь переполненный энергией, твердым голосом говорил Модесту Петровичу и Ирэне, что для общего дела необходимо мобилизовать все жизненные и душевные ресурсы. Александр Юльевич горячо пожимал руку Александру Николаевичу, а маленькая смуглая Татьяна Федоровна Шлёцер, восторженно глядя на мужа, шептала в полузабытьи одно слово «Бог, Бог, Бог!»

Модест Петрович предложил тост за могущество музыки, и все гости с удовольствием его поддержали. Пошептавшись с Екатериной Гавриловной, Игорь Стравинский встал и уверенно начал свою речь:

– Конец приходит в результате исчерпанности всей прошлой истории человечества. Это должен быть последний проект для человечества в нашем трехмерном мире – конец истории во времени и пространстве. После точки перехода внешние события перестанут что-либо значить. Отвлечься будет невозможно. Сегодня человечество находится в состоянии такого ущерба, в таком минусе, при котором оно уже не в состоянии когда-либо и где-либо возродиться и произвести новую цивилизационную систему. Его судьба – производить одни суррогаты, способные только на холостой ход. Конец истории означает начало пост-истории, конструирование которой я воспринимаю как нашу миссию и прерогативу. Содержанием пост-истории будет игра или искусство как игра, то есть тотальная виртуальность. Искусство станет Демиургом астрального мира. Это будет наше искусство, которое станет единственным кодом для людей. Это будет новая Свобода и новое сотворчество Иерархиям. Хочу заметить: если человечество окажется неспособным пройти через горнило смерти-преображения, пост-истории не останется ничего кроме как слить это человечество. Представьте себе игру в карты или в шашки. Человечество совершит скачок в бесконечность, и все поголовно будут играть в какие-нибудь шашки. Смерти не будет, страдания не будет – никто не сможет оторваться от игры.

– Вы говорите: это не другая фаза истории – это ее Конец. Но тогда что такое история? – вопрос прозвучал неожиданно. Его задала Ирэна Крюге, дама бальзаковского возраста в ярко-оранжевом платье с рискованным декольте на груди и спине. Крупные губы на ее ослепительно белом лице были также окрашены оранжевой помадой, взгляд больших зелено-голубых глаз выдавал живой ум, а улыбка подкупала непосредственностью.

– Позвольте мне вам ответить, – встряхнув шевелюрой, оживился Александр Юльевич Забуржецкий, – Произошла абсолютно полная ликвидация культуры, эта ликвидация началась в 1880-х годах и привела к тому, что все интеллектуальные, культурные традиции просто исчезли. То есть люди не имеют более никакого культурного фона, они все забыли. Современные люди определяют себя по нижней отметке, отбрасывая то, что составляет квинтэссенцию культуры. Например, это может быть религия минус богословие или секулярный национализм. Для пролетария духа, а таким является подавляющее большинство наших современников, Платона, Гегеля, Вагнера и Скрябина и всех этих тысячелетий высокой культуры просто не существует. То же самое происходит, когда идут философские дискуссии. Раньше это все было только в дикой Америке, а теперь в Европе. Иначе говоря, все интеллектуальные, философские традиции стерлись, утратились. Я интересуюсь католиками, и есть такой очень хороший автор Станислав Елецкий, который преподает в Сорбонне. Он говорит так: «Все эти католики а) ничего не знают о католицизме и б) ничего не хотят о нем знать». То есть современный католицизм базируется на абсолютном отсутствии какого бы то ни было знания о нем. Это же относится и к русскому православию: с одной стороны, говорят «православие», а с другой — нет ни Григория Паламы, ни Нила Сорского, ни Соловьева. Современный человек, конечно, не определяется как животное, потому что животное — это слишком тонко, изощренно. Скажем так: современного человека определяют сословность и догматическая, а значит фанатическая религиозность. И Кант, и Гегель верили, что эволюция человеческих обществ не бесконечна; она остановится, когда человечество достигнет той формы общественного устройства, которая удовлетворит его самые глубокие и фундаментальные чаяния. Таким образом, оба эти мыслителя постулировали «конец истории»: для Канта это был «вечный мир» между народами, для Гегеля – либеральное государство. Это не означало, что остановится естественный цикл рождений и смертей, что больше не будут происходить важные события или что не будут выходить сообщения о них в газетах. Это означало, что более не будет прогресса в развитии принципов и институтов общественного устройства, поскольку все главные вопросы будут решены.

Наступила глубокая пауза. Мужчины вышли из-за стола и молча курили возле открытого окна. Внезапно все услышали, как в саду нежно запел зяблик, снова и снова повторяя свою незамысловатую трогательную трель. Общество встрепенулось, мужчины заулыбались, морщины у всех разгладились, все почувствовали опустившуюся на них легкую радость, благоговение, душевный покой.

Вернулись к столу, где две горничные разливали в веджвудовские фарфоровые чашечки душистый кофе.

Александр Николаевич защелкнул серебряный портсигар и с улыбкой сказал:

– Одно только можно добавить к сказанному: впереди нас всех ждет большая радость.

– Почему вы так думаете? – улыбаясь в ответ на его улыбку, поинтересовалась Ирэна Крюге.

– Подспорьем мне может выступить и такой авторитет, как Гегель, который сказал, что Мировой Дух использует людей, ведя их за мелкие корыстные интересы. Они думают, что они решают свою проблему, а на самом деле их использует Мировой Дух в своих замыслах. Я абсолютно с этим согласен.

– Вы говорите о предопределенности, о судьбе? – настаивала хозяйка.

– Я говорю о провиденциальном Божественном замысле. Я уверен, что история – это сюжет, который имеет смысл на выходе, что мы призваны играть какую-то роль в этом сюжете. И что мы в этом плане инструментальны – мы призваны для выполнения некоей миссии. Мы можем оказаться плохими актерами, можем оказаться хорошими – в этом вся разница.

– Очень хотелось бы знать, каким может быть результат этого сюжета. Каким может быть финал сюжета по имени история?

– Мы должны решить уравнение, где иксом является Художник, а игреком — история.

– Решить раз и навсегда? И тогда что мы будем делать?

– А тогда наступит конец истории, и мы увидим Новую Землю и Новое Небо, как нам и обещано.

29.11.13

Опять «мы» и «они»?

Сто с лишним лет тому назад один из образованнейших людей своего времени, поэт и вождь русского символизма Вячеслав Иванов, задавал вопросы «об отношении нашей европейской культуры к народной стихии, об отчуждении интеллигенции от народа, об обращении к народу за Богом или служении народу как некоему богу».

Сто с лишним лет тому назад все эти вопросы еще были актуальны, а предчувствие духовного праздника, наступления новой органической эпохи, согревало отчаянное сиротство последних российских интеллигентов. Сегодня уже нет «нашей» европейской культуры, нет интеллигенции, нет и народа, которому хотелось бы молиться, а вместо богоискательства у нас появился сомнительный «путь к себе».

До переворота 1917 года культурная Россия была ближе к Европе, чем к своим низам, к крестьянству и к пролетаризованному крестьянству – рабочим. Левые сумели раскочегарить и оседлать народную стихию. А потом свернуть этой стихии шею. В результате семидесяти лет программирования «нового» человека с патологическими понятиями и атрофированной волей Россию занесло в такую яму, что непонятно, сумеет ли она когда-нибудь из нее выбраться.

Что же касается Европы, то после двух мировых войн в результате инерции разложения и распада она стала… нет, еще не Америкой, которая, увлекая за собой всех, безумно несется к обрыву, но очень уж на нее похожей. Без коммунизма и партократии Европа опустошила себя почище, чем Россия.

Неприятие мира – вот, что я читаю в глазах большинства людей. Другое большинство, очевидно, как раз и является этим миром, которое первое большинство отрицает. Опять «мы» и «они»? Или мы и есть они? Каждый не принимает каждого – и жадно, мучительно ищет союза, слияния, гармонии и любви со всем миром!

Неожиданно для себя мы очутились в мире, где любая идеология, любое учение, любое знание, любая вера становятся ложью прежде, чем они возникают. Можно ли соединить эту ложь с острой жаждой обретения гармонии и смысла? И тем настоятельней встает перед нами вопрос, что каждый должен сделать здесь и сейчас?

Время Одиноких Фонариков

Пройдет 50-100-200 лет, и культуролог будущего назовет нашу эпоху временем одиноких фонариков. Так было уже не раз, налетали мышиные орды, наступал мор, гибла цивилизация, и в скалах, пещерах и чащобах прятались сохранившие внутренний огонь, чтобы передать его тем, кто должен был прийти.

Сегодня налицо оба фактора: внутренний мор и нашествие извне. Европейская цивилизация разложилась изнутри, и люмпенизированные орды с мировых окраин не заставили себя ждать. В начале прошлого века разделение на элитную и массовую культуру не вызывало больших опасений, но постепенно первая выдохлась и сошла на нет, потому что не могут в пустыне расти орхидеи. Профессиональная искушенность – это еще не культура. Для культуры требуется одухотворенность, а ее нет, и ей неоткуда взяться. Походите по музеям современного западного искусства, и вы убедитесь, что пустыня победила.

Что касается массовой культуры – культуры, приспособленной к вкусам широких масс людей, технически тиражируемой в виде множества копий, распространяемой при помощи современных коммуникативных технологий и имеющей ярко выраженный коммерческий характер, – то она не в состоянии больше породить ни Эдит Пиаф, ни битлов, ни даже Джимми Хендрикса. Им неоткуда взяться, потому что всякая земля истощена, и те крупицы золота, которые, как мы думали, скрываются в народной массе, уничтожены на корню тлетворным духом разлагающейся цивилизации.

– Умеешь ли ты смеяться открытым горловым смехом? – спросил меня в Париже одинокий писатель Николай Боков. Я проверил себя – нет, я никогда открыто не смеюсь. Открыто смеются только редкие эпохи. Сегодня у моих друзей нет общего воздуха – той среды, которые позволили бы открыто смеяться, а те, у кого как будто бы есть общий воздух, в лучшем случае связаны между собой идеологическими и эстетическими конвенциями, а в худшем – групповым чувством самосохранения и карьерой. Этот воздух меня не устраивает.

Сегодня мир накрыт густым колпаком фальши. Идет подмывание, размывание, растворение и переворачивание смыслов, аккуратное сведение их к основной идеологеме того или иного режима – российского, американского, китайского и т.п. Включите телевизор, откройте газету или журнал, послушайте разговоры прохожих, ужаснитесь лексике, языку, интонациям, контексту. Выйдите из этой лексики, этого контекста, этих интонаций, хотя других в обиходе пока еще нет – царят косноязычие, косномыслие, пошлость.

И хотя созвучие с эпохой и способность смеяться открытым смехом для многих из нас недостижимо, а перекличка с другими фонариками затруднительна, будем помнить о том огне, который нужно сохранить, обозначить и бережно передать тем, кто придет.

 

Птица

Представим себе птицу – больную, распластанную на земле, неспособную взлететь. Это Европа.

У нее два крыла – Россия и Америка. Америка зовет ее вперед в авантюрное будущее. Россия тянет ее назад в бессмысленное прошлое.

Но птица уже не может взлететь. Помимо прочего, ее уже пожирают бесчисленные въевшиеся в ее плоть насекомые, сползшиеся к ее полутрупу из разных земных окраин.

Помимо Европы, России и Америки, в отдалении от них поднимается колос Китая.

Остальное – окраины: ямы, болота, шакалы, привидения и моровые язвы.

Встает вопрос: будет ли еще в Европе что-нибудь великое? И вообще: будет ли у нее 22 век?

Георгий Адамович пишет о поэте Василиске Гнедове, который в «озорные» годы футуристов выходил на сцену, долго стоял, насупившись, а потом взмахивал рукой сверху вниз и произносил громовым голосом: «Всё!!!»

Всё???!!!

Дорога мне птица-Европа. Много было у нее в прошлом, но ничего не осталось. Да и от самой этой птицы осталось только чудесное оперенье и безвольная плоть – предмет вожделения хищников и паразитов. Но меня влечет к ней другое – ее отлетающая душа.

Я спрашиваю, только ли дикость рождает свободу? Или возможна мужественная зрелость и свобода в уверенном действии?