Беседа с писателем Аркадием Ровнером

 

‒ …Я не знаю. Может быть, начать с того наш разговор, что существует острая экологи­ческая проблема, именно экологическая: творческий человек вымирает сегодня… И как Сервантес жаловался несколько веков тому назад, что вымирают рыцари, что уже  не осталось рыцарей, вот так я хочу пожаловаться, что ход событий нашего общества, развитие нашей цивили­зации приводит к тому, что остается все меньше и меньше людей, связанных с духовной доминантой. Люди связаны все больше и больше с социальным миром, с социальными учреждениями и с всевозможными социокультурными средами.

Читать далее

Здесь и там

Беседа Аркадия Ровнера и Леонида Большухина

 1

 Л.Б.: Я занимаюсь современной русской литературой в Нижегородском университете. Недавно я прочитал в «Антологии Гнозиса» ваши работы и посмотрел ваши книги – до того они мне были недоступны. Мне бы хотелось с вами поговорить о том времени, когда вы начинали писать. Как я понимаю, это были 60-е годы.

Читать далее

Беседа, Замечания и Замечания на Замечания

Лекция-Беседа Алексея Романова «о Желаниях»

Скачать (правой кнопкой мыши, «сохранить как»)

Алексей Романов

Некоторые Замечания к Теме «Эрос и Логос»

(в жанре почти манифеста)

Господа, за время нашего вот уже трехлетнего знакомства в наших беседах отчетливо наметились два, скажем так, методологических модуса. Сначала о первом, простом и всем понятном.

Мы говорим о том, что можно изучать положительно или «технически», подобно схеме утюга или компьютера, и что нужно просто знать, чтобы не нести чепухи ни о буддизме «вообще», ни о христианстве «вообще», ни о чем бы то ни было «вообще». Если речь идет о традициях, то эти традиции надо изучать и знать как можно ближе к первоисточникам и людям, имеющим с ними дело. Это уже кому что ближе — суфизм, дианетика или эскимосские шаманы.

Второй модус — это линия логоса и эроса, то есть природы желаний и поступков или собственно философская технэ. И вот здесь парадоксальным образом мы говорим и думаем не о том, о чем мы говорим и думаем, но о том, как мы об этом говорим и как мы об этом думаем. По аналогии с живописью, имеющей дело не с копированием предмета, но с самим видением, или с поэзией, где наша речь теряет предметно-плоскую размерность и оказывается живой стихией, в которой и держится наша способность говорить, понимать и действовать.

Мы не можем думать и говорить о таких вещах, как справедливость, война или история «в лоб», как если бы это были внешние нам предметы.

Говоря об истории, культуре, религии, политике и проч. мы говорим прежде всего о какой-то связи действующих в нас сил и побуждений, то есть о смысле и сущности наших собственных стремлений, поступков и ожиданий, переключая таким образом наше вульгарное «лобовое» восприятие на соответствие естественному ходу вещей. Наши беседы и есть такое переключение, насколько нам это удается.

Говоря о логосе и эросе, мы говорим об эротической технэ, об эротическом диалоге. То есть мы проблематизируем нашу привычную инерцию думать, говорить и поступать вопросом: «действительно ли именно этого я хочу и в самом ли деле именно это мне надо?» Мы проблематизируем как собственную вовлеченность, так и то, чем именно мы задеты, во что именно вовлечены. Чтобы выйти из размерности наших намерений и ожиданий, нужен диалог. Ход диалога лишь отчасти зависит от собеседников. В диалоге аргументация сочетается с непредсказуемостью вывода. Эта непредсказуемость одновременно с замешательством от беспомощности привычных рассуждений разворачивает нас к непреднамеренному и настоящему ходу вещей. Мы можем это почувствовать, подчиняясь и следуя речевой природе-логосу.

Однако в диалоге каждый имеет дело со своим жизненно-драматическим содержанием, которое «запускается» в самодействие через парадоксы или сбои линейного отношения. Мы это видим у персонажей Достоевского и Толстого, в неизбежных противоречиях между следованием заранее намеченному решению и непредсказуемостью поступка. Продержаться в проговаривании открывшейся в диалоге собственной вовлеченности и значит оказаться в спонтанном действии логоса и эроса, в действии самих связывающих нас вещей.
Наконец о методике наших встреч. Я не чревовещатель и не оракул и сам в потоке собственных вопросов, поэтому мне нужны не столько слушатели, сколько собеседники, дабы испытать себя, испытывая других. То есть задавать вопросы и переспрашивать является непременным условием нашего эротического диалога. — Что это такое? — Зачем нам (мне) это надо? Откуда это известно? — вот обычные требования для внятного ответа у вменяемых собеседников.

Поскольку традиционно эрос и логос агональной природы, считаю обязательным полемизировать и не соглашаться хотя бы из задора авось что интересное и выскочит или кто другой подхватит. Существует изречение, что если бы Будда проповедывал крокодилам, то делал бы это на языке крокодилов. Когда кто-то задал Пятигорскому дурацкий вопрос: «А может ли крокодил стать Буддой?», Пятигорский с готовностью ответил, что ни крокодил, ни даже самый гениальный медведь Буддой стать не может — для этого надо родиться человеком. И тут же процитировал, как он выразился, «дивный тантрический трактат, принадлежавший тибетскому ученому ΧVII века КеДубЧе (Grub-che)»: «Да, мы говорим, что Будда сначала был аскетом, потом сидел под деревом боддхи, потом стал пробужденным… Но это все для простых людей. Мы же понимаем, что Будда всегда сидит под деревом боддхи, всегда становится пробужденным, потому что Будда — это всегда о нас самих, о природе наших желаний» (цитирую по памяти — А.Р.). Вот вам результат вполне дурацкого вопроса. Потому что буддизм не о ком-то и о чем-то, а о тебе самом.

И последнее (but not least) замечание: Не клишировать язык, избегать кретинских слов и идиотских выражений вроде «духовная практика», «эзотерическое знание», «энергии» равно как и псевдо-глубокомысленных «дискурс», «проект», «абсолют» и проч.

И еще, господа, давайте все-таки говорить и писать грамотно! Разве можно иметь дело с собственными желаниями-эросом и при этом не видеть не только хода своих рассуждений, но даже своих речи и языка?

За сим остаюсь всегда к вашим услугам А.Р.

Аркадий Ровнер

Замечания На Замечания Алексея Романова

(В жанре замечаний)

Прекрасные мысли и пожелания Алексея Романова, действительно прекрасные и своевременные, нуждаются в некоторых уточнениях.

Сам Алексей является платонистом и платоноведом, то есть одновременно следующим платоновской традиции и исследующим ее. Однако, как он правильно заметил, есть еще суфизм, дианетика или эскимосские шаманы. Есть Гурджиев, и есть Кастанеда, есть большие и маленькие традиции. Есть философия, проблематизирующая собственную вовлеченность и всякую иную мыслительную инерцию, есть кастанедовский Дон Хуан, поедающий пейот и магические грибы, и есть гурджиевская «работа», ломающая инерцию через самонаблюдение. Есть традиции живописи, поэзии и других ремесел, и есть традиция, зовущаяся наукой.

По мнению Алексея, человек может выбирать ту традицию, которая ему ближе («это уж кому что ближе»), то ли потому, что он унаследовал ее от своих предков, то ли потому, что почувствовал индивидуальное влечение, скажем, вдохновившись энтузиазмом другого человека. Как случайность, так и детерминированность такого предпочтения (не говоря уж о том, что предпочтение одной традиции означает небрежение по отношению ко всем другим) делают эту ситуацию (это предпочтение) ущербной. Не случайно все великие религиозные традиции были результатом постоянного стремления к новому и все более мощному синтезу, то есть, к преодолению этого «что кому ближе».

Мы говорим и действуем не в соответствии с тем, что существует само по себе, и не в соответствии с «действующими в нас (субъективными – Арк) силами и побуждениями», а в соответствии с таинственным сочетанием того и другого. То есть – в соответствии с реальностью, включающей внешний и внутренний миры. Жильбер Дюран называет эту реальность не субъектом и не объектом, а триектом.

Реальность имеет не только логическую (математическую), но и метафорическую, музыкальную, пластическую и пр. природы, и философия является одним из способов познания-конструирования реальности. Мы одновременно, в одном и том же акте, познаем и творим, «извлекаем» и конструируем мир, и делаем это в различных сферах: в философии, поэзии, музыке, изобразительном искусстве, архитектуре… и, наконец, в плоскости проживания наших индивидуальных судеб. Философия (платоновская, в частности) не является ни высшим, ни единственным подходом к познанию-творению реальности (триекта). Философия (так же как поэзия, архитектура, скульптура… и наша жизнь) – это игра, часто имеющая для человека серьезные последствия.

Потому нам подобает почтение к тайне не актуализованного (непознанного и несозданного), которое может и не актуализоваться, к которому нельзя подходить не только «в лоб», но и вообще посредством бешеного рацио. В любой высокой традиции есть остановка, пауза, молчание перед лицом тайны. Есть интуитивно соблюдаемые сдержанность, такт, пластика. Философия в своем азарте часто эту границу переходит.

Аркадий Ровнер