НИЖНИЙ МИР

1

История эта началась неправдоподобно. Вымысел правдоподобен, а правде всегда трудно поверить. Так вот, все это действительно случилось со мной и имело долгое и замысловатое продолжение, о чем и пойдет дальше речь.

Поздно вечером я возвращался домой после посиделок у Игоря. Может быть, я немного выпил, но только совсем немного. Уехал вовремя, успел на метро, доехал до своей станции без приключений. Обычно, выходя из метро, иду до перехода и поворачиваю направо. Но тут ноги сами повернули налево. Как это случилось – не знаю. Опомнился только когда вышел на улицу, и стеклянная дверь подтолкнула меня в спину. Этот выход с большой буквой «М» должен был вывести меня к торговому центру. Однако я оказался в незнакомом месте. На секунду я оторопел.

Очнувшись, увидел перед собой молодого человека в шапке-ушанке – лицо туповатое и нос шишечкой – с распечаткой в руках: на листке стояло мое имя «АРКАДИЙ».

– Д-д-добро пож-ж-жаловать в Ниж-ж-жний мир, – сказал он, отчаянно борясь с неподдающимися звуками. Помолчав, он добавил:

– М-м-меня з-з-зовут Ж-ж-жора.

– Очень приятно, – отрезал я и отвернулся от Жоры. Я хотел спуститься в переход и перейти на правильную сторону, однако…. никакой стеклянной двери передо мной не оказалось. И никакой буквы «М». Я стоял на незнакомой улице незнакомого города.

2

Я стоял на незнакомой улице незнакомого города, освещенной тусклыми фонарями. Прочные дома довоенной постройки в 4-5 этажей, погашенные витрины,  запертые подъезды с вензелями. И ни души – только мы с молодым человеком в шапке-ушанке. Шапке, кстати сказать, более подходящей к московским сугробам, чем подъездам с вензелями.

– Что всё это значит? – задал я ему вопрос только потому, что задать его было больше некому. Унылая внешность Жоры не располагала к разговорам. Мимо таких людей хочется пройти, не останавливаясь. Однако Жора сам не торопился чем-либо мне помочь. Может быть, он давал мне время прийти в себя от неожиданности. На его бесцветном лице не было ничего написано.

Я попытался восстановить ход событий. Перепутать станцию я не мог – это была моя станция – в подземном переходе я повернул не в ту сторону – пошел налево, а не направо – вышел на незнакомую улицу и услышал слова, произнесенные заикой в ушанке: Добро пож-ж-жаловать в Ниж-ж-жний мир! Нижний мир? Что это за Нижний мир?! Может быть, я ослышался или мне почудилось? Но нет, я стою на незнакомой улице, и передо мной стоит Жора и чего-то ждет. Мне осталось повторить свой вопрос:

– Вы можете мне что-нибудь объяснить? Что это? Где я?

– Ниж-ж-жний мир, – повторяет Жора. – А еще есть Промеж-ж-жуточный и В-в-верхний. Мы в Ниж-ж-жнем. Поедем к ш-ш-шефу, он вам все рас-с-скажет. Здесь нед-д-далеко.

Заикался он мучительно, так что задавать ему вопросы больше мне не хотелось.

3

Оказалось – рядом стоит его припаркованная машина. Что мне оставалось делать? Сели – поехали.

Выехали на широкую улицу. Кафе, магазины, театры, оживленная шумная толпа. Что это – парижский бульвар? Может быть, но может быть и любой другой город: Мюнхен, Брюссель или даже Сеул. Надписи над ресторанами, магазинами, театрами во всех городах одни и те же. И пешеходы тоже.

– Что это за город? – решился я на еще один вопрос.

– Г-г-город Г-г-господ, – сообщил мне он и затормозил. – П-п-приехали.

Мы вышли из машины перед воротами с проходной. В проходной за конторкой сидел молодцеватый охранник, рядом с ним переминался невысокий юркий человек с внимательными глазами. Увидев нас с Жорой, невысокий человек вышел из конторки и не без изящества отрекомендовался:

– С прибытием! Я – Пал Палыч, ваш чичероне. Ну вот, мы вас и дождались?

Расписавшись в блокнотике Жоры, Пал Палыч махнул ему рукой и, открыв дверь во внутренние пространства, любезно предложил мне ступить в них первому. За дверью было темно и неприветливо, и мне не захотелось отвечать любезностью на его любезность. Я остался стоять там, куда меня привели, всем своим видом показывая, что в первую очередь мне должны дать объяснения. Меня нельзя перекидывать неизвестно куда и передавать из рук в руки как вещь. Моя молчаливая строптивость была Пал Палычем прекрасно понята.

– Глубокоуважаемый Аркадий, вы ведь предпочитаете, чтобы вас именно так называли, не так ли? Я предложил вам перейти в другое более подходящее для объяснений помещение единственно из соображения удобства. Признаюсь, ваше перемещение в Нижний мир произошло без должного с вами согласования, однако причины этого события лежат за пределами моей компетенции. Их вам, очевидно, назовет мой шеф, как и все из этого вытекающее. Я же в качестве вашего чичероне – а вы, наверное, знаете, что слово «чичероне» происходит от имени Цицерона и что в прежние времена им обозначали ученого, умевшего объяснять всевозможные древности и показывать иностранцам местные достопримечательности, –в этом амплуа я буду рад ответить на все вопросы, которые вы соблаговолите мне задать. Посему прошу вас не требовать от меня большего, чем я могу, и спокойно вступить во внутренние пределы Города Господ, в котором я сам только маленький винтик. Уверяю вас, очень скоро ваше любопытство будет удовлетворено на надлежащим образом, я же с вашего любезного согласия продолжу свою миссию в привычном для меня амплуа.

Выслушав эту речь Пал Палыча, я не нашел нужным далее сопротивляться и, показав ему жестом свое понимание и согласие, первым шагнул во внутреннюю зону, а мой Цицерон последовал за мною.

4

Мы вошли в холл большого здания в центре зоны.

Я еще не пришел в себя от цепочки странных событий, как случилось нечто и вовсе невообразимое. Войдя в большую ярко освещенную комнату, я подумал, что иду навстречу своему отражению в зеркале – навстречу шел мой двойник! Я остановился в двух шагах от зеркала и поднял правую руку в знак шутливого приветствия, адресованного моему отражению. Однако левая рука моего двойника не повторила моего движения.

Передо мной стояло не мое отражение, а мой реальный двойник. Впрочем, что означает слово «реальный» и кто из нас был реальным – на эти вопросы я едва ли мог дать какой-нибудь ответ. Оставалось ждать развития событий, а пока я присматривался к своему визави, к его лицу и фигуре, улыбке и манерам. Должен признаться, вполне симпатичное существо в меру самоуверенное и в меру уклончивое. Усы погуще и поухоженней, чем мои, и оправа очков посолиднее, плюс какая-то незнакомая ирония во взгляде и жестах.

– Здравствуй, дружище! – уверенно произнес двойник и заключил меня в свои объятия. – Надеюсь, для тебя, встреча с параллельным миром, не слишком сильный шок. Ну да, Нижний мир, Средний мир и все такое, хотя не очень понятно, какой из них ниже, а какой наоборот. Обо всем этом мы с тобой успеем потолковать. Ужин я тебе не предлагаю, так как знаю, что ты из гостей, а вот рюмочка-другая на ночь нам не помешают, не так ли? – обнимая меня за плечи, он повел меня в свои апартаменты, коротким жестом отпустив Пал Палыча, рядом с нами вертевшегося. Тот испарился.

Мы шли по внутренним переходам здания, изящество и функциональность которого производили добротное впечатление. Незаметные консьержи, бесшумные лифты, неброские ковры, приглушенная живопись на стенах, кресла и столики в уютных холлах, а заодно кофейные машины со всеми приборами – за этим чувствовался порядок и уход – жить в таком доме мне никогда не доводилось. Другой Аркадий уверенно вел меня по своему дому в свои апартаменты. В нем была твердая уверенность власть имущего. Легкий холодок, пробежавший по моему позвоночнику, подсказал мне – идущий рядом человек не был мною. Кем же он был?

5

Нам открыла немолодая опрятная горничная, проводила в столовую, поставила перед нами графин, два стакана, закуски и – так же, как Цицерон в холле – испарилась. Мы остались одни.

– Вот мы и дома, – Аркадий налил нам по рюмке и положил на мою тарелку ложку икры. – Теперь можно внести во все полную ясность. Почему ты здесь? Где ты находишься? Как ты здесь оказался? Как устроена Вселенная? Есть ли Бог, свобода совести и жизнь после смерти? Ты ведь хочешь получить ответы на все эти вопросы, как это положено в романах Достоевского. Ну, давай выпьем за встречу, не так ли?

И опять что-то зябкое скользнуло у меня между лопатками. Коньяк был хорош, закуска – тоже. Выпили еще по одной, а потом еще. Коньяк делал свое дело – согревал, смягчал, успокаивал, развязывал языки. Впрочем, хозяин говорил, а я слушал. Говорил убедительно. Я так умею говорить, когда мне нужно чего-то добиться:

– Прежде всего, я хочу освободить тебя от терзаний, связанных с твоим поворотом налево в подземном переходе. Если бы ты повернул направо, все равно ты бы оказался здесь, в так называемом Нижнем мире. Все оказываются у нас, и ты не исключение. Собственно, я этого хотел и я это устроил. Нужно же нам когда-нибудь встретиться и поговорить начистоту – душа в душу?

– Сразу же скажу насчет мироустройства. Честно говоря, я разбираюсь в этом не лучше тебя. Про Бога и про Вселенную ты знаешь больше, чем я. Практически все это сводится к простым вещам, нам обоим известным. Ну да, есть множество измерений. Это можно описать как параллельные миры или же – как множество «я». Эти миры редко пересекаются, разве что когда один мир наезжает на другой с тем, чтобы его поглотить. Мы с тобой живем в разных мирах: я живу в Городе Господ, а ты живешь в своем межеумочном, Среднем, ни-том-ни-сёмном. И я знаю, тебе в нем не слишком уютно живется.

– Я хочу дать тебе определение понятий «господа» и «рабы», имеющих в нашем мире специфические значения. Господа – это не мелкие или крупные промышленники и торговцы, не владельцы земли и недвижимости, и, тем более, не политики и банкиры. Все эти группы, являющиеся частями социальной пирамиды, скорее должны входить в категорию рабов, нежели господ. Господа составляют очень маленькую группу людей, и имена их тщательно зашифрованы. Это сверхбогатые и сверхвлиятельные люди, и существует мнение, что большинство их проживает в нашем городе, отчего и происходит его название – Город Господ. Соответственно, рабами являются все те, кто входит в систему обслуживания Господ и осуществляет их намерения и планы, то есть все остальное человечество. О богатстве и влиянии Господ достаточно сказать, что совокупный годовой доход этой маленькой группы превосходит общий бюджет всех стран земли вместе взятых. Причем это богатство не облагается налогами и не тратится на военные, управленческие и прочие нужды. На что же тратятся эти фантастические средства? Естественно, на контроль над остальным человечеством, на создание и поддержание структуры власти главным образом посредством наведения иллюзий, которыми живут различные группы и категории рабов. Основная иллюзия современных рабов состоит в том, что они не являются рабами, и это главная созданная для них ловушка. Но и у Господ есть своя роковая иллюзия – они думают, что вечные отношения господ и рабов, достигшие в нашем городе классической формы, могут продолжаться бесконечно. Они убеждены, что у каждого из нас есть свое место, определенное судьбой, и ничего не должно изменяться.

– И вот здесь зарыта собака. Мы веками растили эту систему, и за этим занятием мы утратили нечто, без чего невозможно никакое продолжение. Я не знаю, как называется это нечто, но я знаю, что оно дает силу и уверенность. Я знаю, в тебе это нечто есть, а во мне нет. Как его раздобыть, я не знаю.

– Ты видишь, я с тобой предельно откровенен. Можно сказать: я с собой предельно откровенен. Потому что ты – это я, и наоборот. Зазор между нами ничтожно мал. Если мы его преодолеем, нам обоим будет хорошо. За это мы можем выпить нашу последнюю на сегодня рюмку.

6

Я бы спал до полудня, но меня разбудил Пал Палыч робким звоночком и веселой скороговоркой:

– Ну-ну-ну, а вы, оказывается, лежебока. Между тем и петушок уже давно пропел, и наша программа на сегодня насыщена до отказа. Да и Ж-ж-жора нас ж-ж-ждет у в-в-ворот со св-в-воим ав-в-вто. Даю вам 20 минут на все утренние дела и не минутой больше.

Заикание Жоры получалось у него великолепно. Я чувствовал себя отдохнувшим и готовым к новым приключениям. От ночного разговора с Аркадием остался мутноватый осадок, но зато многое прояснилось. А прогулка по городу, предложенная им перед тем, как мы разошлись, вполне совпадала с моими желаниями. Итак, я мог провести целый день в согласии со своими капризами в сопровождении услужливого Пал Палыча и уже знакомого мне заики. Заодно я мог обдумать свое положение и узнать кое-что новое о Нижнем мире у моего Цицерона.

Мы отъехали от ворот и уже через 15 минут были в одном из центров Города Господ. Мой Цицерон сообщил мне, что в городе около десятка Центров и что мы находимся в Центре Культуры, ознакомиться с которым – долг каждого цивилизованного путешественника. Пал Палыч был умеренно разговорчив и безукоризненно тактичен, а Жора, слова богу, всю дорогу молчал и остался сидеть в машине.

В начале нашей поездки я думал о том, чего от меня хочет Аркадий и чего в этой ситуации хочу я сам, но полной ясности у меня не было, и потому я отбросил эти мысли и с удовольствием отдался созерцанию открывшегося передо мной нового мира. Вскоре настроение мое окончательно выправилось, и я почувствовал себя свободным и беззаботным путешественником, эдаким Гулливером в стране Господ и рабов, и мне захотелось все запомнить и понять, чтобы, вернувшись домой, а в том, что мне предстоит вернуться, я почему-то не сомневался, рассказать моим соплеменникам обо всем, что я увидел и что уразумел.

7

Мы начали осмотр Центра Культуры с посещения Музея Современного Искусства. Мой Цицерон повел меня в залы, поражающие величием и помпезностью представленных произведений изобразительного искусства. Гуляя среди мраморных гибридов динозавров и крылатых ракет, храмов в виде нужников, скульптур инопланетян, саркофагов для насекомых, позолоченных клеток для умалишённых и прочих подобных артефактов, Пал Палыч начал свою необычную лекцию:

– Культура Нижнего мира – это нулевой итог всей культуры человечества. Писатели, художники, музыканты и архитекторы создают шедевры, синтезируя все существовавшие направления или же работая в одном из них в соответствии со своими склонностями и талантами. В нашей культуре есть все, однако нет единого принципа, существование которого признано главной ошибкой культур предшествующих эпох. Наши философы утверждают, что такие принципы извлекались художниками сначала из коллективного подсознания, а затем, начиная с эпохи Просвещения, – из рафинированного сознания гениев, однако все эти принципы обанкротились, и теперь нам остается жить среди обломков старых мифов и рассудочных схем, избегая каких-либо обобщений и заявок на самодостаточность. Любой выдвинутый художником принцип немедленно заносится критиками в одну из известных категорий и немедленно девальвируется и дисквалифицируется. Такой дисквалификации подвергаются все религиозные, этические, эстетические, формальные и прочие принципы, в результате чего культура Нижнего мира не имеет под собой никакого основания и, чтобы не стоять на месте, ходит по кругу. Как выйти из этого положения – не знает никто. Наивные или же расторопные художники не устают предлагать в качестве основополагающего принципа все те же старые изношенные фантомы, а честные представители цеха культуры создают произведения, полные диссонанса и отчаяния, чем хотя бы напоминают нам об отсутствии какой-либо опоры в нашей жизни и нашем внутреннем мире. В этой ситуации только циники, нашпигованные ядом иронии и сарказма, чувствуют себя вольготно, и встречают всеобщую поддержку как герои, борющиеся с пошлостью и разложением.

Мы остановились перед конусообразной кучей легко воспламеняющегося мусора, местами залитого техническими маслами и красителями. В кучу были навалены бумага, картон, фосфор, патроны, шнуры, порох, детонаторы, капсюли, лаки, петарды и прочее.

– Перед нами метафора самодержавной власти и могущества – куча мусора и одновременно Шапка Мономаха. В то же время по своему материалу это метафора Нижнего мира – прах и тлен и к тому же легко воспламеняемый и взрывоопасный. Эта мусорная куча получила Grand Prix за текущий год от главных художественных академий мира.

Следующим объектом, к которому Пал Палыч привлек мое внимание, был большой черный куб, внутри которого располагалась русская баня «по-черному», с шайками, которые раздавали при входе, со свистом веников и густыми клубами пара. Я долго не хотел входить во внутренности куба, а когда вошел, постарался поскорее выйти.

– Вы догадываетесь, что «черная» баня в «кубе Малевича» – это авангардистский призыв к очищению, которое предлагается обитателям Нижнего мира как путь к свободе. Это особый русский путь, отличающий нас от окаменевшего Востока и опустошенного Запада. На этот рецепт накладывается наша особая отрешенность, пророческая сила, причастность к метафизическим тайнам, наша великая литература и прочее – полный набор самолюбования и  нарциссизма, который лишь усугубляет рабство и растерянность несчастного народа.

Мы прошли еще через десяток залов, изредка останавливаясь перед теми или другими произведениями, однако мой Цицерон больше их не комментировал, а я не задавал ему вопросов. Через пару часов мы решили двинуться дальше.

8

Из Центра Культуры мы переехали в Центр Нравственности – огромный особняк, в назидание детям и взрослым наполненный документами и произведениями искусств, дающими примеры высоких порывов и героических свершений также как и безобразных и циничных преступлений, позорящих род человеческий. Мы с Пал Палычем оказались в зале, где с одной стороны были развешаны офорты, изображающие моменты триумфа человеческого духа над косностью, а с другой – ужасы и уродства войн, предательств, пыток и преследований, не в меньшей степени присущих обитателям Нижнего мира. На фоне этих красноречивых экспонатов мой Цицерон продолжил свою содержательную лекцию:

–   Так же как и сфера культуры, область нравственности в Нижнем мире переживает тяжелый паралич. На протяжении последних веков атрофия нравственных принципов постепенно распространилась на все наше общество, и амнезия достигла такой глубины, что никто уже не помнит, что чувствовали и как вели себя люди во времена рыцарской или даже дворянской культуры. Никто не сокрушается по поводу утраты понятий совести, чести и достоинства. Нужно признаться, что и во времена Сократа и Платона не было ясности по поводу того, что означает «благородство» или «справедливость».  Ведь то, что благородно и справедливо в одном случае, может быть несправедливо в другом. Так, например, во времена общественных смут, что благородно и справедливо – поддерживать бунт или существующий порядок? Справедливы старые или новые законы? Справедлива ли система неравенства во всем многообразии форм, и, если нет, то в чем люди равны, а в чем отличаются один от другого? И все-таки еще совсем недавно вопросы совести у большинства людей не вызывали сомнений, ибо люди в большинстве своем жили гомогенными группами и разделяли одну и ту же веру. Сегодня веры и полуверы перемешаны, и отдельно взятый человек несет в себе рудименты нескольких деградировавших традиций, также как и осколки современных моральных систем. Как и в области искусства, здесь нет общего принципа. Никто не может ответить на вопрос, является ли таким принципом высшее благо, общее благо или какой-либо из видов частного блага, а о слиянии всех трех благ в одном нравственном акте мы не можем даже мечтать.

Внезапно раздался шум, крики, топот, свистки. В зал ввалилась толпа: полицейские ввели ошарашенного трясущегося человека в наручниках с перемазанными краской лицом и руками. Оказалось: поймали вандала, который замазывал краской картину Рембрандта. Полицейские составляли протокол, опрашивали свидетелей. Кто-то спросил преступника:

– Зачем ты это делал?

– Надоело! Мочи нет – все надоело!

– И что – отсидишь и снова будешь мазать?

– Нет, – ответил злоумышленник. – В следующий раз – взорву!

9

Под вечер Жора привез нас в величественный Центр Науки, состоящий из бесчисленных специализированных коллегий и лабораторий. Пал Палыч долго водил меня между чудными приборами и не менее чудными людьми, в остервенении спорящих друг с другом или погруженных в сомнамбулический транс, и, когда, наконец, устав, мы присели в буфете за чашечками кофе, продолжил свои рассуждения следующим образом:

– Что лежит в основании нашего знания: гипотезы, постулаты или принципы? Гипотезы – это гадания на кофейной гуще, постулаты – заведомо необоснованные аффирмации, принципы нуждаются в надежных верификациях, а где они? На что мы сегодня  можем полагаться? Наше знание – ничтожная капля в океане нашего незнания. А между тем в большинстве уже поселилась мысль об отсутствии какого-либо смысла как человеческого существования, так и существования мира. Учение, по которому звезды и планеты обращались вокруг неподвижной Земли, когда-то сменилось картиной всеобщего обращения планет и комет вокруг центральной звезды, а затем – чудовищной картиной разбегающихся галактик в невообразимых пространственно-временных масштабах бессмысленной Вселенной. В такой Вселенной человеку нечего делать, разве что удовлетворять свои биологические и психологические потребности. Ради чего человек будет бороться и страдать? Смешно и нелепо расширять наши ничтожные знания и фиктивную мощь? Муравей, червяк могут столько же, сколько мы, а может быть и больше. Ученые упоены своими открытиями, но каждое новое открытие опровергает вчерашнюю фундаментальную веру для того, чтобы завтра быть опровергнутой новыми транзитными гипотезами, постулатами или принципами. Давно уже никто не ждет мало-мальски вразумительного ответа на самые простые вопросы об устройстве и смысле существования. Это тупик, из которого нет никакого выхода.

Трудно было не согласиться с его обобщениями. Кроме того, за его словами чувствовались долго копившаяся усталость и нескрываемая горечь. Я подумал, что едва ли в его обязанности входило показывать мне изнанку Нижнего мира, скорее он должен был демонстрировать его мощные ресурсы и перспективы. Он рисковал, доверяя мне свои мысли. Может быть, он надеялся на что-то. Но на что?

Завершая круг наших дневных экскурсий, Пал Палыч предложил посвятить следующий день посещению Центров Истории, Музыки и Магии.

10

Поздно вечером мы снова сошлись с Аркадием за запотевшим графинчиком водки. У горничной был выходной, и мой хозяин сам вытащил из холодильника выпивку и закуску. Мы сидели в просторной столовой за дубовым столом под плетеным абажуром из крашеной соломки. Аркадий выглядел немного усталым и потому разговаривал резче, чем при первом свидании.

– Ну как впечатления от Города Господ? – спросил он меня после первой рюмки. – Пал Палыч, наверное, наговорил тебе сорок бочек арестантов? Но сам-то, сам ты что-нибудь понял? Не правда ли в нашем городе колоссальная энергия? А все потому, что мы освободили людей от лишней рефлексии и направили все их внимание на то, что им нужно.

– Пал Палыча едва ли можно назвать интеллектуальным евнухом, – заметил я.

– Пал Палыч – моя находка, – не без гордости заявил мой альтер эго. – Я пользуюсь им для моих инспираций.

– А мной как ты хочешь воспользоваться?

– Ты мне можешь понадобиться для дела. А я тебе пригожусь в качестве трамплина для наших общих проектов.

Ледяная водка пилась намного лучше вчерашнего коньяка. Я постепенно выходил из затянувшегося ступора – соображал легче, легко находил нужные слова.

– Слушай, – весело сказал я братцу из Низшего мира, – а пошел ты на… три буквы!

Я – яростный противник ненормативной лексики. Не знаю, как такое у меня вырвалось. Но мой двойник и бровью не повел. Но предупредил:

– Помни про испытательный срок.

Мы выпили еще по одной рюмке. Вскоре нас сморил сон-примиритель.

11

На другое утро, гуляя перед домом, я любовался свежими кустами сирени и жимолости. Скамейки под тополями и акациями приглашали к отдыху и размышлениям. Фонтаны и бассейны навевали соразмерные фантазии. Когда мы с Пал Палычем вышли из ворот, Жора уже сидел в своей машине. Мы поехали в Центр Истории, а попросту в Главный Исторический музей.

– Что вы думаете, любезный мой Цицерон – ибо кто вы как не римский всадник и слуга сената, – об Истории Нижнего Мира? – обратился я к моему провожатому, когда мы с ним оказались в просторных музейных залах среди крылатых ассирийских быков и барельефов, изображающих царскую охоту на тигров. –  Как и когда эта история началась и куда она привела наши народы? И правда ли, что в истории Нижнего мира не было ничего, кроме кровавых войн, предательств и преступлений?

– Однажды шах, которому мудрец привез свой труд о смысле истории на караване верблюдов, попросил его сократить это произведение. То же самое он сказал, когда мудрец привез ему свой труд на одном верблюде, а потом – в одном толстом томе на спине ослика… Вы хотите получить выводы, сжатые до десяти минут. Мы сможем понять истоки, смысл и направление истории, только если вооружимся смирением и осознаем безграничное превосходство этих задач над нашими силами. Общий план и направление истории знает один лишь Режиссер, что же касается наших догадок об общем плане, то они могут быть более или менее удачными, а могут быть ошибочными. Однако нужно постоянно помнить, что истолкование истории неразрывно связано с нравственной волей, то есть, с проявлениями той же истории в человеческих поступках. И встает вопрос, чему служит или должна служить история – высшему благу, общему благу или частным благам? Кажется, никогда еще не было на земле такой дифференциации, какую мы видим сегодня, и никогда еще вопрос о единстве мира не стоял так актуально.

12

И вот мы опять в машине, везущей нас в Центр Музыки. Мы едем через кварталы, заполненные иностранцами, туристами, торговцами, богемой, проститутками… Приходится останавливаться через каждую минуту, пропуская возбужденные группы прохожих. С трудом припарковываемся .

Огромное старинное здание Консерватории. Кариатиды, арки, афиши, зеваки, студенты, студентки… Из окон несутся звуки скрипок, виолончелей, флейт, гобоев, труб, синтезаторов, органов… Мы поднимаемся в Большой Концертный Зал. Зал полон слушателями: шорох, шепот, листание программок… За кулисами шум настраиваемых инструментов… Поднимается занавес – концерт современной музыки.

Что может быть безнадежнее – говорить словами о музыке. Музыка выпадает из всех видов искусств. Она сделала все, чтобы избежать их участи – быть изувеченной беспощадным временем, опустошенной пошлым рассудком. Она то уходила в тишину, то изливалась в радости и страдании, то плакала, то ликовала. Она пережила холеру, чуму, инквизицию, революции, войны, фашизм, коммунизм… Неужели ей что-то угрожает?

Я готов слушать музыку. В программе четыре произведения.

Первое произведение: скрипки, альты, виолончели и рояль. Музыканты выходят на сцену, садятся, вытаскивают из футляров инструменты. Юноша за роялем протирает тряпочкой клавиши и пюпитр для нот. Другие музыканты также протирают свои инструменты, сдувают с них пыль. Минут через пять все готовы играть. Пианист поднимает руки к клавиатуре. Струнные поднимают к инструментам смычки. Пальцы повисли над клавишами, смычки над струнами. Музыканты не двигаются. В зеле покашливание, чихание, реплики, смех. Проходит еще пять минут. Музыканты встают и раскланиваются. Зал смеется и аплодирует.

Второе произведение: музыканты выходят на сцену, одни из них несут инструменты, другие – рулоны бумаги и клейкую ленту. Музыканты с инструментами садятся на места и начинают играть нечто бесформенное и энергичное. У них нет нот, их задача – создавать резкий, невыносимый шум. Музыканты прекрасно справляются с этой задачей. В это время другая группа начинает разрезать рулоны бумаги и обклеивать ею рояль, скрепляя ее по швам клейкой лентой. Работа спорится: рояль из черного постепенно становится серым, неровно наклеенные листы бумаги делают его похожим на забинтованного раненного. По мере того, как оклейка рояля приближается к завершению, шум, создаваемый разгоряченными музыкантами, нарастает. В момент окончания операции с роялем визг и скрип достигают апогея. Пытка заканчивается. Музыканты раскланиваются и под аплодисменты уходят. Объявляют антракт.

Мы с Пал Палычем крадемся к гардеробу. Одевшись, выходим на улицы Города Господ. О музыке мы не говорим. Заходим в кафе, заказываем кофе. В кафе тишина, полутьма, по углам однополые целующиеся парочки. За окнами слышно дыхание вечернего города. Постепенно приходим в себя, находим Жору и едем дальше.

13

По плану Цицерона нам еще предстоит побывать в Центре Магии.  Магия, как известно, это сила, влияние, гипноз. А поскольку гипноз – это главный инструмент околпачивания людей в Нижнем мире, экскурсия в этот Центр мне особенно интересна. Вообще я заметил, что все Центры Города Господ, в которых я побывал, выполняли двусмысленную функцию. Полагалось, что созданные для туристов и любопытных иностранцев, они должны внушать им идею цветущей сложности и богатства Нижнего мира, однако при более внимательном взгляде они выдавали царящее в нем неблагополучие. Что же могло сказать мне то место, куда мы теперь направлялись?

Было уже темно. Мы выехали из города и долго петляли по проселочным дорогам среди заброшенных огородов и разрушенных строений. Нас трясло на ухабах и рытвинах немощеной дороги. Наконец, машина остановилась возле большого деревянного сарая с плоской крышей.

– Здесь находится Главный магический штаб Нижнего мира, – сообщил мне мой провожатый, открывая передо мной скрипучую дверь. Запахло гарью и острым варевом, послышалось прерывистое всхлипывающее пение.

Помещение сарая оказалось просторнее, чем можно было подумать, стоя снаружи. Несколько круглых колонн поддерживали крышу. Пахло деревом, экзотическими травами и притираниями, в дальнем углу горел костер. Мы пошли к огню, тускло освещавшему внутренность сарая. У костра сидело три дикаря в набедренных повязках – больше никого в помещении не было. Над костром в чугунном котле варилось какое-то зелье, оттуда поднимались густые пары, издававшие острый травяной запах. Тела дикарей лоснились от жира, которым они были натерты. Приглядевшись, я увидел, что один из сидящих был азиатом монголоидного вида, другой был похож на японца, третий был негром. Прислонившись к колонне, я начал за ними наблюдать. Пал Палыч присел на широкую скамью возле стены.

Сидящие вокруг костра, покачиваясь, нестройно выкрикивали одну и ту же фразу, не особенно заботясь о синхронности и мелодии. Время от времени они подкидывали в костер дрова, поправляли огонь,  отпивали из стеклянной банки какую-то мутноватую жидкость, иногда вскакивали, делали несколько резких прыжков и снова садились перед костром – каждый раз на новое место. Костер вспыхивал, разбрасывая трескучие искры и поднимая к потолку языки пламени и клубы дыма. Однообразные резкие выкрики и беспорядочные движения шаманов в колеблющемся свете костра, запахи притираний и трав от кипящего варева, окружающий мрак – все это вместе навеивало оцепенение и дурман. Несколько раз я впадал в забытье и с трудом возвращался в сознание. Перед закрытыми глазами возникали видения: сначала я увидел плетеный абажур из соломки в столовой Аркадия, который наплывал на меня, качаясь от сквозняка. Вслед затем приплыл обклеенный бумагой рояль, и струнный ансамбль начал исполнять музыку под названием «Поедание мамонта». Пещерные люди в шкурах разрывали огромную звериную тушу и, залитые кровью и слизью, грызли ее части, захлебываясь от жадности и урча от упоения. Я почувствовал, что мне нужно выйти из сарая, чтобы не быть поглощенным навязчивыми ритмами и острыми запахами и не стать жертвой новых галлюцинаций.

Дав знак Пал Палычу, я на нетвердых ногах покинул сарай. Вид Жоры за рулем автомобиля перед дверью сарая вернул   меня к реальности Нижнего мира. Вскоре мы уже ехали по многолюдным бульварам Города Господ, освещенным разноцветной рекламой и яркими фонарями.

14

– Как могут три дикаря держать в прострации весь Нижний мир? – спросил я моего Цицерона, когда, наконец, сумел отойти от навязчивых образов последнего посещения.

– Никак не могут, – охотно согласился со мной Пал Палыч. – Но Волновые Генераторы тысячекратно усиливают их воздействие. Больше того, создаваемые ими поля наполняются дифференцированным содержанием с соответствующими командами и посылаются адресно тем или иным группам людей. Шаманы, собственно, – это только деталь сложной схемы. Дикарей сменяют каждую неделю.

– Как работает эта схема?

– Схема дает сбои, и дело здесь не в технологии, а в принципе. Субъект, на который направлено воздействие, ведет себя непредсказуемо. И хотя учитывается все: уровень насыщенности субъекта, степень его противостояния воздействиям, даже взрывы иррационального своеволия – все же статистика говорит о том, что коэффициент влияния падает, субъект ускользает. Нужно искать новый принцип, изобретать новую антропологическую систему.

– И для этого понадобился я?

– Да, для этого привлекли вас. Для этого вас знакомят с Узлами, или Центрами, нашей системы. Если вы откажетесь от сотрудничества или не справитесь с задачей, вас нейтрализуют и поставят на более простую задачу. Так до вас поступили со мной. И со многими другими. Вы догадываетесь, что основная расстановка сил в Нижнем мире должна оставаться неизменной. Нужно только предложить новую формулу оптимизации влияния.

– А вы знаете, что случится с Нижним миром, если он не найдет такой формулы.

– Знаю: он опустится еще ниже. Или рассыплется на составные части. Или аннигилирует. Разрушится даже тот ничтожный смысл, который в нем есть.

– Нет, Нижний мир не может аннигилировать, он, очевидно, нужен для общего баланса. И его смысл не разрушится. Конечно, если воспринимать его как единственный мир, тогда может возникнуть такая иллюзия. Ведь именно это внушают его обитателям ваши шаманы.

– А для чего он может быть нужен в общем балансе?

– Как слив отходов. Отходы ведь нужно сливать. Вы знаете сами: здесь ничего не решается, ничего не создается. Город Господ, да и сами ваши Господа – это тень тени. Хотя отсюда все другие планы кажутся тенями.

Пал Палыч не стал со мной спорить, к тому же мы оба вспомнили о нашем шофере и увели разговор в безопасную гавань. Тут и машина остановилась:

–П-п-приехали, г-г-господа хор-р-рошие,!

15

Мир человека – сложная вертикальная структура, ряд уровней высоты. Высший уровень не осознается, в редком случае он смутно ощутим. Его центр – совершенная тишина созерцания. Его эманация, пролитие в низшие миры – редкое чудо преображения. Отрешенность, беспристрастность , любовь – это внутренний стержень Верхнего уровня. Пока сохраняется центр отрешенности, помрачение, отрыв от целого невозможны. Для людей возможно только приближение к этому миру. Но люди, даже святые, даже гении не застывают в том же состоянии: временами они поднимаются, временами отдаляются от центра. На среднем уровне возможно буйство страстей, игра творческих сил. Страсти оставляют после себя труху, пепел. Низший уровень – Низший мир – есть пепел и тлен. Пепел не может снова стать живым и плодоносящим. Страсти и метания Среднего мира опьяняют и захватывают людей Низшего мира, одержимость кажется им вдохновением и героизмом, а парадоксы дешевых демагогов – откровениями истины.

Эти мысли медленно собирались во мне по мере того, как я начинал понимать, чего от меня хочет мой двойник из Низшего мира. Он хотел получить рецепт спасения того мира, который он нес в себе. Он думал, что рецепт можно найти в поваренной книге, существующей в Высших измерениях реальности. Но до этих Высших измерений мне самому было далеко. И все же я знал, что рецепты там не работают. Что единственный путь решения всех вопросов – в беспристрастности, отрешенности и глубине созерцания. Я понимал, что мир един и все связано между собой и только в нашем воображении существуют разрозненные уровни и измерения.

16

Мой двойник встретил меня разраженный и саркастичный – чувствовалось, что в нем созрело жесткое решение и что он готов объявить его мне нынче же вечером. Я вспомнил, как мы с ним воевали подростками. Горячность, которая была его яркой чертой с детства, с годами превратилась в нетерпеливость и резкость.

Мы прошли в столовую и сели за дубовый стол под плетеным абажуром.

– Я надеюсь, ты, наконец, что-то понял и сделал выводы, – Аркадий начал подводить меня к своему приговору.

– Тебе бы следовало понять, что на меня нельзя давить, – ответил ему я. – Человек должен сам определять свою линию в жизни.

Неожиданно дверь столовой открылась, и на пороге появился новый персонаж – в комнату вошел третий Аркадий. Мы оторопело уставились на нового гостя. Рука хозяина с наклоненной над стаканом бутылкой повисла в воздухе.

– Надеюсь, я не помешал? – осведомился гость и уверенно подошел к столу.

– Значит на троих! – почему-то обрадовался мой визави и, пока второй Аркадий усаживался за стол и осматривался, ринулся к буфету за третьим стаканом.

– Извините, господа, но я вина не пью, – сказал гость с улыбкой, переводя взгляд с одного из нас на другого. – Я бы выпил чаю или сока.

Чай так чай – начали готовить чай с чабрецом и смородиновым вареньем, которое отыскали в буфете. Мы с моим первым двойником решили тоже присоединиться к чаепитию. Наш хозяин светился от возбуждения и опрокидывал рюмку за рюмкой. Гость вел себя скромно и непринужденно. Начал он исподволь и как будто издалека:

– А вы помните нашу бабушку и ее смородиновое варенье? – спросил он, и мы вдруг вспомнили, что у нас была одна общая на троих бабушка и одно общее на троих детство. Однако мы выросли и стали взрослыми, и бабушки с ее смородиновым вареньем не смогла убедить нас жить дружно.

– А мы здесь как раз спорили о том, каким должен быть человек, – сообщил нашему гостю хозяин.

– Человек должен быть зеркалом Верхнего мира, – провозгласил наш гость.

– Но не все знают о Верхнем мире, – заметил я.

– Вот именно, – поддержал меня наш хозяин. – У каждого из нас свои собственные задачи.

В трех словах определились позиции: те двое сверху и снизу, а я посередине, ни то, ни се.

– А подумали ли вы, господа, что у нас не только одна общая бабушка, но и одна жена, – огорошил нас наш гость.

– Какой ужас! – воскликнул наш хозяин.

– Как же она со всеми справляется? – искренне удивился я.

– Можно ее позвать и спросить, – предложил наш гость и добавил: Если, конечно, она не спит.

– Я сейчас за ней схожу, – засуетился хозяин и выскочил из столовой.

Мы остались вдвоем за дубовым столом под плетеным абажуром – я и мой двойник из Верхнего мира.

С уходом хозяина атмосфера в столовой изменилась, исчезло давление, появились другие ощущения и забытая легкость. Так я себя чувствую всегда, когда появлялось мое «я» из Верхнего мира. Только, к сожалению, оно приходило очень редко.

Вообще мои отношения с Верхним миром были всегда строго регламентированы. Оттуда мне отпускалось скупо, но справедливо. Честно говоря, всегда больше, чем я заслужил. Вот и сейчас появление моего Верхнего «я» пришлось на минуту трудного выбора. И опять этот мир был верен себе: пробовал всех помирить, но при этом не отказывался от своей категоричности: «человек должен быть зеркалом Верхнего мира».

17

Открылась дверь и в столовую стремительно вошла Наташа, за ней следовал мой растерянный двойник из Нижнего мира. Мгновенно оценив обстановку, Наташа уверенно направилась ко мне и обвила мою шею руками. В то же мгновение два моих независимых «я» прильнули к моей спине и вошли в мое тело. Шок воссоединения был похож на выздоровление от болезни. Я почувствовал наполненность и силу, которых мне во время этой болезни недоставало.

Все три моих «я» расположились в привычных местах и в обычной пропорции: среднее «я» заняло главное место в области груди, низшее нырнуло в область живота и паха и притаилось, верхнее скрылось совсем, хотя отдаленно оно напоминало о себе легким покалыванием в сердце.

Мы с Наташей поцеловались и прижались друг к другу.

– Ну, ты загулял, – с легким упреком заметила Наташа и спросила, – Голова не болит?  Чаю хочешь?

– Очень хочу. И я бы еще выпил рюмочку.

И мы стали пить чай и обсуждать текущие дела.

→ послушать «Музыку Неба»

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s