Глава 6: Остров Кудрат

Под бодрые марши из оперы МейербераДирижер и диктатор господин ОпийКудратские будниКудратские размышленияПрогулка по КудратуЖенщина в пестром балахонеЦентральный парк города КудратаСбор участников Открытого СлушанияПреамбула Открытого СлушанияОткрытое СлушаниеГранатовый ветер судьбы

Под бодрые марши из оперы Мейербера
«В отличие от Халя и Тахарата, Кудрат представляет собой «цивилизацию упадка» или «ущерба». На этом острове установлена разновидность социального фашизма. Это значит, что его правитель управляет островом по собственному разумению, имея в виду благо сограждан, однако с мнениями и желаниями самих этих сограждан не считаясь. Предполагается, что сами граждане своего блага не понимают, и поэтому создан механизм игнорирования или желаемой сортировки мнения большинства, называемый «демокудрия». Отсюда и происходит кушитское слово «кудра», означающее «состояние силы». И, действительно, подобно тому, как радость является смыслом и содержанием жизни Халя, а очищение – Тахарата, сила является ведущим принципом этого острова. Все вопросы решаются верховным правителем, который заботится о том, чтобы держать своих подданных в повиновении. Для этого он распыляет в воздухе особый порошок «теле-еле», который настраивает его подданных так, что они воображают себя сильными и счастливыми и верят, что живут на небесах всеобщего благоденствия. Тех, кто выработал в себе иммунитет против порошка «теле-еле», объявляют маргиналами и подвергают остракизму, а если эти меры не дают результата, тогда их изолируют и лечат посредством мощных доз того же «теле-еле». В результате на острове Кудрат возник и утвердился особый вариант кушитского языка, основанный на обратном прочтении каждого слова».

Это и многое другое рассказал мне мой друг и побратим Калам пока мы, стоя на палубе нашего пакетбота, всей нашей компанией рассматривали причал и красивую пристань с памятником отцу и примирителю народов ар-Кадию, которого на этом острове почитали не меньше, чем на других островах архипелага. В толпе встречающих было много женщин и цветов, а духовой оркестр играл бодрые марши из оперы Мейербера «Крестоносец в Египте». Оркестром дирижировал тщедушный человечек в шляпе и белом костюме, кого-то мне со спины напоминавший. Кроме того, я обратил внимание на вереницу пузатых лимузинов, предназначенных, очевидно, для развоза пассажиров.

Очевидно, вся эта помпа была устроена для того, чтобы произвести впечатление на трех старцев, путешествовавших с нами на судне, но их нигде не было видно. Наконец, после того как мы все сошли на берег, появились матросы с двумя носилками, на которых они несли двух захворавших старцев Высокого и Равновысокого. Впереди инвалидной процессии, весело помахивая тросточкой, шествовал Третий с повязкой на лице.

Оставив свой оркестр играть жизнерадостные марши, дирижер кинулся навстречу трем старцам. Каково же было наше удивление, когда мы узнали в дирижере господина Опия, так внезапно и таинственно исчезнувшего с нашего судна после встречи с «Летучим голландцем». Здесь на пристани он выглядел намного уверенней, чем на корабле и, как я заметил, был одет во все белое.

Видя мое изумление, Калам поспешил поставить меня в известность, что в то время, как Халь управляется Коллегией Радости, а Тахарат – тремя пожилыми чиновниками Та, Ха и Рат и, особенно, их женами, островом Кудрат единолично правит господин Опий, который помимо своей роли дирижера духового оркестра, занимает должность местного диктатора.

Между тем погрузив в два лимузина носилки с лежащими на них старцами и посадив в третий Третьего, господин Опий проследил за тем, чтобы все остальные автомобили последовали за ними эскортом. После этого он обратил свое высочайшее внимание в нашу сторону и предложил нашей компании прогуляться пешком до предназначенной для нас гостиницы, вызвавшись быть нашим провожатым.

Дирижер и диктатор господин Опий
– На нашем острове существует устойчивое общественное устройство, имеющее как свои полюсы, так и минусы, – рассказывал нам по дороге в гостиницу господин Опий. Кстати, он настоял на том, чтобы самому нести наши баулы, а большой рюкзак Клич возвышался у него за спиной, делая его похожим на муравья, взвалившего на себя крупный листик. – Люди называют такое устройство диктатурой, а я облечен высокой миссией диктатора Кудрата. У всех жителей Кудрата равные права и возможности, но неодинаковые судьбы. Я борюсь с тиранией эгоистических инстинктов у кудратских обывателей, а мой личный девиз – отказ для себя от всяких привилегий.

– Я что-то слышал о порошке «теле-еле», – лукаво заметил Никлич, слышавший, что рассказывал на палубе Калам. – Не будете ли вы столь любезны, господин диктатор, объяснить, что это такое?

– Объясняю: это успокоительное средство, работающее по принципу заполнения валентности. Препарат устраняет агрессию, делая наших граждан простыми и дружелюбными. Кроме того, он приводит к смещению жизненных ориентиров и ценностей, делая высшим благом не истину и справедливость, а то состояние, которое порождает и истину, и добро, и справедливость. Это состояние радостной силы, именуемое на острове Халь – халем, на острове Тахарат– тахарой, а у нас – кудрой. Не отвлекаясь на бесплодные социальные страсти, человек может сосредоточиться на стяжании кудры, имеющей свойство объединять всех вокруг Истины и обращать всех к ней же. А у Истины на человеческих языках нет названия, ибо все слова остаются в преддверии Ее.

Тем временем мы углубились в город Кудрат, столицу острова и государства. Узкие улицы, по которым мы шли, были полны бодрыми жизнерадостными людьми. Единственное, что нас настораживало, это отсутствие на лицах людей какого-либо иного выражения, кроме бодрости и довольства. Что ж, действительно, эти люди выглядели счастливыми и свободными, при этом вызывая во мне чувство недоверия и сочувствия. Ни на минуту не прерывая своего рассказа, господин Опий продолжал:

– Посудите сами, зачем нам суетиться, если в нашем обозрении практически бескрайние горизонты прошлого и будущего? Не забудьте: также, как жители Халя и Тахарата, кудратцы сами выбрали для себя свой образ жизни и сами сделали своим идеалом кудру. Не забывайте, что за всеми этими идеями стоит отец и примиритель народов ар-Кади, которого мы почитаем не меньше, чем другие обитатели архипелага.

– А кто придумал порошок «теле-еле»? – не унимался Никлич.

Вопрос Никлича не обескуражил нашего провожатого. Обернувшись к Никличу, он одарил его обворожительной улыбкой и язвительно заметил:

– Молодой человек, не хотите ли вы предложить эффективную замену этому средству? Знаете ли вы, что большинство людей имеет склонность застывать в двух позициях – самодовольство или недовольство? Когда я говорю «застывать», я имею в виду то, что эти позиции становятся их доминирующим мироощущением без какого-либо творческого выхода. Процент тех, кто стремиться к кудре-по-ту-сторону-всякой-кудры ничтожно мал. Если бы вы знали столько, сколько знает ваш отец, для вас не было бы секретом, что большинство людей, считающих себя религиозными, вполне удовлетворяется словом «Бог», не желая иметь с господом Богом никаких личных отношений. Для такого большинства на всех островах Вселенной правители всегда хранят на складе тот или иной вариант порошка «теле-еле».

– А разве нельзя помочь этим людям достичь кудры вместо того, чтобы давать им одну только видимость кудры? – не отступал Никлич, раскрасневшись от возбуждения.

– Молодой человек, с вашим острым умом вас ждет прекрасное будущее, – улыбнувшись отвечал ему диктатор, и тут же нашел вежливый способ закруглить утомлявший его разговор. – Заходите в гости, и мы с вами продолжим эту чрезвычайно интересную беседу.

Мы шли по широкому проспекту с потоком движущихся навстречу нам автомобилей разного калибра. Люди за рулем, заметив господина Опия, нагруженного вещами, громко сигналили ему в знак приветствия. Некоторые высовывались из открытых окон автомобилей и кричали ему вполне дружелюбно: «Как дела, грязный ублюдок?» или «Это все, что ты способен унести, дохлая крыса!» Обливаясь потом и тяжело дыша от взваленного им на себя груза, господин Опий радостно улыбался:

– Вы видите, как они меня любят. Они знают, что я самый сильный, а сила – это наша религия. У нас на острове вы не найдете ни равновесия хальцев, ни душевных надломов тахаратцев. В Кудрате сильные получают радость в натуральном виде, а слабые – в виде порошка «теле-еле». Tertium non datur, не так ли, молодой человек? – риторически заметил господин Опий, бросив иронический взгляд в сторону Никлича.

Мы вышли на угрюмую улицу невысоких строений и бараков. На плоских крышах домов было многолюдно. Между домами и над крышами летали, кричали и хлопали крыльями большие черные птицы. На лицах людей было написано ненатуральное блаженство, но лица были отталкивающими и искаженными гримасами. Многие сидели или лежали, будучи не в состоянии шевельнуться. Другие бегали и возбужденно что-то выкрикивали. Монотонно стучал барабан, а разлитый кругом тлетворный запах вызывал головокружение и тревогу.

Я вдруг вспомнил стихи, которые когда-то читал у Г.Ф. Лавкрафта, лишний раз подтвердившие мое убеждение, что этот человек ничего не выдумывал, а когда-то действительно побывал в городе Кудрате:

Мы шли через трущобы. Грех, как гной,
Коробил кладку стен, и сотни лиц
Перекликались взмахами ресниц.
С нездешними творцом и сатаной.
Вокруг пылало множество огней,
Повсюду колотили в барабан,
И с плоских крыш отряды горожан
Пускали в небо черных голубей.
Я знал, что те огни чреваты злом,
Что птицы улетают за предел,
Но с чем они вернутся под крылом –
О том я даже думать не хотел.[3]

[3] Г.Ф. Лавкрафт, перевод О.Мичковского.

Кудратские будни
Возле одного из бараков господин Опий, наконец, остановился и опустил на траву тяжелую кладь. На его стук из дома вышел угрюмый мужик в замызганном фартуке, и наш носильщик его нам представил:

– Шестикрыл. Прошу любить и жаловать.

Шестикрылу он нас представлять не стал, видимо, он отрекомендовал ему нас раньше. Тот, и не взглянув на нас, одной могучей рукой подхватил наши пожитки и понес их в дом. Мы постояли еще немного на крыльце в холодеющем свете сумерек: солнце опускалось за соседние крыши. Слегка утих барабан, но птицы, крича, еще кружились над крышами.

Тут господину Опию подошло время с нами прощаться. Уходя, он заверил нас, что место это спокойное и, главное, надежное, и пожелал нам приятных сновидений. Попрощавшись с ним, мы вошли в дом в надежде умыться и отдохнуть, а наутро первым делом сменить жилье.

Шестикрыл, на которого мы наткнулись в прихожей, хмуро буркнул нам: «Некогда мне вами заниматься!» и отвел нас в маленькую квартиру из двух комнат с дранными обоями и завешанными окнами. Лучшего жилья на своем острове диктатор Опий найти для нас не смог! Переглянувшись, мы все же решили остаться там, куда нас поселил диктатор Кудрата господин Опий.

Началась наша кудратская жизнь.

Кудратские размышления

На другое утро мы с Каламом совершили самостоятельную вылазку в город Кудрат. Клич и Никлич были приглашены господином Опием в цирк, и поэтому на прогулку с нами не пошли.

Мы шли без определенного плана, присматриваясь к архитектуре, прислушиваясь к речи прохожих. Город напоминал улей: подобно пчелам, разлетающимся по своим пчелиным делам, люди на улицах суетливо разбегались в разные стороны, непонятно – куда. Это впечатление суетливого бега контрастно оттенялось его монументальной архитектурой: огромными дворцами и арками, будто бы построенными для иных величественных и медлительных людей. Впрочем, были в нем и целые кварталы бараков, заселенные болезненно взвинченными людьми, подобные тому, в котором поселил нас господин Опий.

Музеи в Кудрате были такие же грандиозные и тщательно спланированные, как в Хале и Тахарате. Мы зашли в два из них: в Краеведческий и Универсальный, и из каждого я извлек частицу своего прошлого, будущего и настоящего. Калам объяснил мне, что музеи архипелага Макам организованы по принципу различных уровней состояний: каждый уровень состояния служит ключом к соответствующему уровню понимания. Поэтому у кудратцев фактически существует не одна а несколько картин Вселенной, и каждая картина является частным случаям другой, более широкой. Обучение строится также по этому принципу: все уровни знания доступны и лежат на поверхности, но человек, достигший высокого состояния, имеет доступ к более объемному и глубокому знанию.

Я, в частности, напомнил Каламу, что в средневековой схоластике говорится о девяти Небесах, окружающих Землю: о небе Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна, небе неподвижных звезд и кристальном небе, на котором находится Перводвигатель. У Данте Небо, начиная с Земного Рая, расположено на облаке над Чистилищем и представляет собой архипелаг островов с их обитателями и особыми порядками. И все это овевают ветры высшего Неба.

Продолжая разговор о ветрах, Калам сообщил мне, что существует особый Гранатовый Ветер, который переносит людей с одного острова на другой, и есть Ветер Вселенной, объединяющий Небо, Чистилище и Инферно. Что касается устройства самого Неба, то он сказал, что остров Халь соответствует небу Юпитера, Тахарат – небу Марса, Кудрат – небу Меркурия, а Курбат – небу Луны. В план моего путешествия, – сказал он, – не входит посещение небес Венеры, Солнца и Сатурна, а также неба неподвижных звезд и кристального неба, а ему, Клич и Никличу не предписано даже небо Луны.

– Как, – с отчаянием воскликнул я, – неужели мы должны расстаться в Кудрате?

Мысль о возможном расставании с любимыми была для меня столь тяжела, что я тотчас же подавил ее.

– Все это может быть еще скорректировано. Нужно только быть верными себе, – уклончиво отвечал Калам, и в глубине моего существа затеплилась робкая надежда на чудо.

Я хотел не думать о расставании с любимыми, и я перестал об этом думать. Так мы редко думаем о смерти.

Гуляя по Кудрату, мы беседовали с Каламом на прото-иранском языке, и я безмерно наслаждался его пластикой и познавательными возможностями. Удивительно, сколько можно было сказать и услышать на этом языке! Он был точен, фиксируя уровни и оттенки состояний, а также описывая строение Вселенной, для которого на обычных языках просто нет никаких точных понятий. Какими скудными были все мои прежние представления о Боге, о времени и о творении! Языки, на которых я раньше говорил, были громоздкими и неуклюжими в сравнении с прото-иранским. Они проскальзывали мимо сути вещей, ее почти не касаясь. И все же я понимал: я вижу так ясно не потому, что владею прото-иранским языком, а наоборот – я потому им владею, что вижу теперь по-другому.

Вспоминая тяжелый кризис, который я пережил на корабле «Саха» перед прибытием в Кудрат, я понимал, какую важную роль он сыграл в моей трансформации. Отчаяние, пережитое мной, было «схождением в ад» с закрытыми глазами, откуда я все же смог вернуться. Теперь мне предстояло овладеть силой и целеустремленностью, неомраченной сомнениями, для того, чтобы ей подчинились обстоятельства моей личной судьбы для решения новых задач.

Как при подъеме в гору, вершина которой заманчиво рисуется вдалеке, каждый шаг требует от путника полной отдачи и концентрации, так и мое движение к Центру складывалось теперь из конкретных шагов. Каждый шаг требовал от меня предельной концентрации и полной отдачи без самоутраты, а постоянное внимание к Центру могло бы только ослабить энергию восхождения.

Прогулка по Кудрату
Что за странный город Кудрат! Все в нем соткано из противоречий. Улицы с огромными зданиями, построенными как будто бы для царей и героев, перемежались с кварталами убогих низкорослых строений. Холодная архитектура величественных громад внушала такое же чувство отчужденности и сиротства, что и убогие дома безвольных людей, живущих иллюзиями. И прохожие на улицах делились на самодовольных и заносчивых, с одной стороны, и безвольно самоупоенных, с другой. Те и другие несли в себе истерику и надрыв, те и другие были по-своему счастливы.

Гуляя по городу, я думал: где же сильные кудратцы, владеющие мудростью тысячелетий и сделавшие свободный выбор? Сильнее, чем где либо, здесь чувствовались деградация и упадок в сравнении с Тахаратом и Халем. Но если обитатели Кудрата состоят из людей, в ком заглох импульс воли и преодоления, значит здесь мы не встретим друзей и останемся одиноки.

Женщина в пестром балахоне
Мы с Каламом вышли на темную улицу, очертания которой напомнили мне что-то знакомое. Было ветрено, и на мгновение мне показалось, что я попал в город Дуракин. Ну да, здесь прямо за углом начинается 1-ая улица Машиностроения, откуда дворами можно дойти до Краеведческого музея. Дальше дом, где живет мой приятель Василий. Но откуда здесь порт и море? А может быть здесь и нет никакого моря?

Почувствовав мое беспокойство, Калам напомнил мне, что по всей вероятности Клич и Никлич могли уже вернуться из цирка и ждать нас. Он явно хотел отвлечь меня от тревожных воспоминаний.

Мы пошли по направлению к гостинице, слегка плутая, но в целом чувствуя направление и не спрашивая дороги у прохожих. Только однажды, отойдя на несколько шагов от Калама, я обратился к женщине в пестром балахоне, замершей у стены, чтобы уточнить наш маршрут, и услышал от нее неожиданный ответ:

– Ты стоишь у конца своего пути.

Она обернулась ко мне, и глянула на меня знакомым пронзительным взглядом.

– Что вы имеете в виду? – удивился я.

– Твое плавание заканчивается. Тебе больше не нужно выходить в море.

– Кто вы? – спросил я ее. – И откуда вы знаете мой маршрут?

– Меня называют Гранатовым ветром.

– Где же закончится мой путь?

– В Курбате, где он и начался. Ты его знаешь как Сабобли.

– Я не понимаю, – сказал я ей.

– Иди до угла и поверни налево, – ответила мне женщина в оранжевом балахоне.

И тут я вспомнил, что она была первой, кого я встретил в окрестностях города Халя после того, как я выпал в Щель.

– Я вас вспомнил, – сказал я ей.

Но, как и в нашу первую встречу, женщина молча отвернулась.

Я вернулся к Каламу встревоженный встречей со странной женщиной, но не сказал ему ничего о нашем разговоре. «Курбат, Сабобли, Гранатовый ветер», – повторял я в уме, но никак не мог понять, что все это значит. Слова этой женщины пугающе перекликались с предупреждением Калама о возможной разлуке с близкими. Я упрекал себя за то, что легкомысленно отпустил Клич и Никлича в цирк с диктатором – без меня с ними могло произойти все, что угодно.

Следуя указанию женщины в балахоне, мы дошли до перекрестка, повернули налево, и наш дом оказался перед нами, но Клич и Никлича дома не оказалось. Обеспокоенный, я предложил дождаться их дома, но Калам возразил:

– Наверное, я должен был сказать вам об этом раньше: предстоит Открытое Слушание на Большом Совете, – и добавил, чтобы меня успокоить:

– Это обычная процедура. Ее проходят все стажеры. Мы должны отправится туда без промедления.

С неохотой я пошел на это Слушание вместе с Каламом, не зная, что представляет собой «Слушание» и зачем я там нужен.

Центральный парк города Кудрата
В Центральном парке города Кудрата, за старой чугунной решеткой, которая тянется с Запада на Восток, если идти через главный вход, а потом свернуть по тропинке вправо и нырнуть в первый попавшийся лаз, или просто дыру в решетке, есть одно ничем не примечательное место. Трава там почти вся вытоптана, и повсюду валяется великое множество бутылок, коробок, газет и всякой подобной дряни. Там стоят, поставленные буквой П, три садовые скамейки, краска на них выцвела и облезла, по их сидениям в грязной обуви походила детвора, а между скамейками банок и окурков вдвое больше, чем обычно. Здесь, когда стемнеет, собираются веселые заемным весельем и сильные воображаемой силой кудратцы, жертвы порошка «теле-еле» во всех его видах и расфасовках.

Когда мы Каламом нашли это место, было еще светло: солнце садилось за высокие клены, а тени их штриховали замусоренные лужайки. По дороге я не докучал Каламу вопросами о предстоящих Слушаниях, – мы опаздывали и шли быстро, – но оказавшись в этом непритязательном месте – за кустами шумели дети, еще дальше, где было больше зелени, сидели на скамейках, подстелив под себя газетки, пенсионеры, оживленно переговаривались между собой молодые мамы с детьми в колясках, – я решил выяснить, каков смысл этих Слушаний.

Сбор участников Открытого Слушания
– Скажите, Калам, что это за событие, называемое “Слушанием”? И самое главное: что будет предметом обсуждения? Что будет решаться?

Калам уже собирался ответить мне с присущей ему основательностью, но тут послышались возбужденные голоса, и перед нами совершенно неожиданно возникла оживленная группка тахаратских чиновников и их жен. Это были собственными персонами господин и госпожа Та, господин и госпожа Ха, господин и госпожа Рат. Окружив нас, они одновременно и безостановочно говорили. Их переполняла искренняя радость по поводу нашей встречи. Они вспоминали наше совместное путешествие на пакетботе «Саха» и наше с Каламом посещение их дома на острове Тахарате. Они интересовались нашими планами и напоминали о своем приглашении в гости на свой замечательный остров. Эти милые люди заняли собой все пространство нашего внимания, и, разумеется, мои вопросы к Каламу остались без ответов.

Каково же было наше с Каламом удивление, когда, размахивая тросточкой и одновременно выделывая ею в воздухе всевозможные фигуры, перед нами возник господин Беня Сон со своей очаровательной супругой Виренеей. За ними спешили их коллеги из Лингвистического Сообщества Тахарата Бобчин и Добчин. На мгновение мне показалось, что мы вновь в Тахарате – такой плотной была иллюзия, созданная появлением этих людей здесь за сотни, а может быть и тысячи километров от их города. Мне подумалось, что для полной иллюзии перемещения здесь недоставало только бегунов, попрошаек, Евсегола, Клеанфа и зеленых братьев.

Я оглянулся, ища их у себя за спиной, но вместо них увидел спешащего к нам из-за деревьев «человека ветра» Тита, прямого и стремительного в своей вечной молодости. С другой стороны к нам спешил господин диктатор в своей неизменной шляпе и с духовым оркестром в полном составе за его спиной.

Дальше все происходило так быстро, что я едва успевал фиксировать события.

Оркестр заиграл марш из оперы Мейербера, и под бодрые звуки музыки явились четыре моряка, которые несли носилки с двумя захворавшими старцами Высоким и Равновысоким. Впереди инвалидной процессии шествовал Третий, неся в левой руке маленький портфельчик, правая при этом размахивала снятой с его левого глаза повязкой. И уж совсем неожиданно – к нашей с Каламом радости – появились две корректные фигурки: капитана Фладда и старшего офицера Туэля, которые подошли к нам поздороваться и между прочим сообщили нам свежий морской анекдот.

Теперь как будто бы все были в сборе, однако предстояло всем разместиться на трех садовых скамейках. Эта задача казалась практически невозможной из-за нашей многочисленности и ограниченности мест, однако она была решена без какой-либо суеты и неловкости. Носилки с голыми старцами положили на две параллельные скамьи, центральную же занял Третий. Он сидел, освещенный заходящим за деревьями солнцем, как свадебный генерал, а все остальные как стояли, так и остались стоять, разве что немного пододвинулись и сгруппировались, образовав вокруг импровизированной сцены зрительный зал овальной формы.

Оркестр занял подобающее ему место сбоку – справа от буквы П. Музыканты, встав на свои места, будто бы по приказу «стоп», замерли в тех позах, в какой каждый находился в момент воображаемого приказа.

Из толпы выступил господин Опий и занял место посреди буквы П, образуемой тремя садовыми скамьями, в точке, равноудаленной от всех ее четырех углов. Трудно сказать, в какую сторону он был обращен лицом, ибо он ухитрялся непрерывно вертеться и кружиться вокруг себя с тем, чтобы видеть всех, а особенно двух лежащих и одного сидящего старца. Теперь все было готово для Слушаний, но не было нигде Клич и Никлича, что делало меня крайне неспокойным.

Преамбула Открытого Слушания

Маленький и невзрачный диктатор снял с головы шляпу, подержал ее в руках, снова ее надел, попробовал голос, откашлялся и, наконец, завел следующую речь:

– Имею честь объявить Открытое слушанием, а Слушание открытым. А раз это Слушание, то пусть знают все слушающие: Открытое Слушание открыто.

Помолчав, оглядевшись и убедившись в том, что он владеет всем вниманием присутствующих, господин Опий продолжил:

– Мне, самодержавному повелителю Кудрата, Опию Сильному, моей Высочайшей Совестью, а также Тремя Верховными Старцами поручено вести это Слушание, то есть нести высокую околесицу. Это значит, что я буду ведущим и несущим, а оно, то есть Слушание, соответственно, будет ведомым и несомым. А поведу и понесу я его туда, куда сочту нужным. Надеюсь, я объясняюсь ясно и живо, и ни у кого из присутствующих не появилось никаких вопросов, недоумений, сомнений или, упаси вас Бог, возражений?

Говоря все это, господин Опий успел четырежды обернуться по часовой стрелке, а задав свой заключительный вопрос, исключающий всякую возможность ему возразить, сделал пятый полный оборот против часовой, при этом поскользнулся и чуть не упал, однако удержался, за что был награжден дружелюбными аплодисментами публики, а оркестр, выйдя из обморока, сыграл туш.

– Я полагаю, что некоторые из присутствующих, а особенно те, кто относительно недавно вывалился из Щели, не имеют ясного представления о смысле и цели подобных Слушаний, ибо до настоящего момента встречались лишь кальками подобных событий из ассирийских, египетских и греко-римских источников. Для таких невежд поясняю: Открытое Слушание есть перевальный пункт Великого Пути. На нем на основании рассмотрения основных предрасположенностей и предначертаний субъекта определяются маршрут и дальнейшие перипетии этого пути. Решение Слушаний, демократичное, свободное и открытое, принимается Тремя Старцами и изменению в Вечности не подлежит. И опять я надеюсь, что ни у кого из присутствующих не появилось никаких вопросов, недоумений, сомнений или, упаси вас Бог, возражений? – последнюю фразу господин Опий повторил, очевидно, не только по протоколу. В его красноречивых устах она прозвучала до такой степени зловеще, что духовой оркестр, выйдя из очередного ступора, опять заиграл бодрый марш.

Все слушали музыку торжественно и стоя, так как присесть было просто некуда. Только двое старцев, Высокий и Равновысокий, лежали на носилках по той причине, что были не в состоянии подняться, да еще Третий слушал, сидя на садовой скамейке, улыбался и одобрительно кивал после каждой фразы диктатора. Высокий и Равновысокий тоже не бездельничали: они открывали то правый, то левый глаз, демонстрируя этой мимикой одновременно как волю к власти, так и волю к жизни. Кроме того, они делали это для того, чтобы никому не пришла в голову нелепая мысль, что один из них, не приведи Бог, может неожиданно отдать Богу душу.

Во время всех этих мелких, но въедливых событий я еще не понимал, что присутствую на Судилище или Сборище, устроенном в мою честь. Я об этом не думал, прежде всего потому, что меня беспокоило отсутствие моей возлюбленной и моего сына. Какова же была моя радость, когда я увидел торопливо приближающихся ко мне Клич и Никлича. Нет, он явно рос не по дням, а по часам: теперь на вид ему можно было дать не меньше 18-ти. А ведь я его видел сегодня утром, и он выглядел как тринадцатилетний.

Открытое Слушание
Между тем, привлеченные оркестром, а также экзотическим видом нашей компании, к нам стали приближаться и обступать нас пенсионеры с газетками, дети с мячами и рогатками и мамы с детскими колясками. Не зная, что здесь происходит, подходившие переводили недоуменный взгляд с господина Опия на Третьего, а с Третьего на Первого и Второго, далее – на моряков, на тахаратцев и на маленькую изящную Клич.

Основное внимание всех собравшиеся, то есть участников и гостей Слушаний, привлекали жизнеутверждающие подмигивания двух голых старцев. Каким-то образом, все понимали или чувствовали, что именно здесь находится главный нерв события и главное содержание Слушаний, и когда на какое-то время Высокий и Равновысокий переставали подмигивать, все затаили дыхание. При этом некоторые из присутствующих предположили худшее, другие же подумали, что старцев просто сморил сон. Публика при этом приподнималась на цыпочках, выглядывала из-за спин впередистоящих, кто-то шепотом начинал считать: раз, два, три… пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… Однако старцы не собирались сдаваться и возобновляли мигание. Однако паузы между периодами мигания все больше затягивалась, отчего состояние публики стало нагнетаться.

– Спят или умерли, спят или умерли? – зашелестело в толпе.

В наступившей тишине господин диктатор быстро нагнулся и приложил ухо к груди одного, а потом второго старца.

– Скончались, но это не имеет никакого значения, – объявил господин Опий, и скорбно снял свою шляпу.

В ответ на этот жест оркестр грянул новый марш Мейербера. Тут из-за деревьев выскочили матросы и схватили носилки, собираясь унести немигающих старцев в неизвестном направлении, однако Третий строго снял со своего лица глазную повязку, показывая этим жестом, что не одобряет их намерения, и моряки отступились.

Наступила недолгая растерянность как в рядах участников Слушаний, так и – сторонней публики. Единственным человеком, который не мог себе позволить растерянности, был, разумеется, господин Опий. В очередной раз сняв и надев свою шляпу и властным жестом заставив замолчать не к месту заигравший оркестр, господин Опий снова взял в свои сильные руки инициативу.

– Никакая сила во Вселенной не может сбить с толку и заставить утратить смысл того, кто не зависит от толка и является мастером смысла. Именем моей Высочайшей Совести и по поручению Трех Великих Старцев, я, Опий Сильный, объявляю Открытое Слушание продолженным. Именем Гранатового Ветра и Трех Голых Старцев слушается дело Николая, выпавшего из Щели. Слово имеет «человек ветра» Титус Хальский. Тахаратским чиновникам приготовиться.

– Именем Гранатового Ветра и Трех Голых Старцев слушается дело Николая, выпавшего из Щели, – повторил Тит, выйдя вперед и поднял правую руку, обращенную раскрытой ладонью к заходящему солнцу. – Я, «человек ветра» Тит Хальский, первым занялся судьбой Николая, выпавшего из Щели. Я построил для него город Халь и дал ему Друга и Возлюбленную. Я столкнул его с ассириологом Елуаном и дал ему парусное судно с капитаном Фладдом и старшим офицером Туэлем. Я создал для него благоприятный ветер, но он не сумел воспользоваться обстоятельствами и остался глух и слеп к смыслу происходившего. Его нес поток, и он следовал потоку – вот и все. Он не сумел подняться над потоком.

Проговорив все это, Тит, «человек ветра», вернулся на свое прежнее место.

Вперед выступил старейший из тахаратских чиновников господин Та. Он повторил жест Тита, подняв правую руку и сказал следующее:

– Именем Гранатового Ветра и Трех Голых Старцев слушается дело Николая, выпавшего из Щели. Я, чиновник из Тахарата совместно с моими коллегами и нашими женами создали для Николая город Тахарат и Лингвистическое Сообщество Тахарата с Беней Сном, его супругой и коллегами. Я дал ему Посвящение Змеи и свел с учителями мудрости Клеанфом и Евсеголом. Я создал для него благоприятный ветер, но он не сумел воспользоваться обстоятельствами. Он остался глух и слеп к смыслу событий. Его нес поток, и он следовал потоку. Он не сумел подняться над потоком.

Третьим, после жеста поднятой и обращенной к солнцу правой руки, заговорил кудратский диктатор и, разумеется, он говорил в стиле своих коллег:

– Именем Ветра и Трех Голых Старцев слушается дело Николая, выпавшего из Щели. Я Опий Сильный привел его и его близких в город Кудрат и устроил их в прекрасной гостинице. Я развлекал в цирке его Возлюбленную и его Сына. Я свел его с мудрым Шестикрылом, но он пренебрег учителем и даже не заметил его. Я создал для него благоприятный ветер, но он не сумел воспользоваться обстоятельствами. Он остался глух и слеп к смыслу событий. Его нес поток, и он следовал потоку. Он не сумел подняться над потоком.

– А теперь последнее слово имеет сам виновник Слушаний Николай, выпавший из Щели, – объявил господин Опий.

Видя, что надо мной сгущаются темные тучи, я выступил вперед и откровенно высказал то, что думал:

– Я могу сказать кое-что в свое оправдание. У меня был дар, и я шел путем дара и преданности близким. Мой дар – это дар языков и понимания. Я одолел два языка и обрел речь и понимание. Кроме того я был верен любви и дружбе. Больше мне нечего сказать, – и я замолчал.

Однако господин Опий возразил мне. Он сказал:

– Понимания языков недостаточно. Верности в дружбе и любви – тоже. Ты не одолел своей судьбы и не сумел освободить свое “Я есмь”. Вот единодушный вывод тех, кому было поручено Гранатовым Ветром и Тремя Голыми Старцами помогать тебе и испытывать тебя: ты не создал свой собственный ветер, ты не поднялся над ветром судьбы.

И все присутствующие повторили вслед за господином Опием эти ужасные слова:

– Ты не создал свой собственный ветер, ты не поднялся над ветром судьбы.

Только один голос неожиданно прозвучал в мою защиту, и это был голос моего сына Никлича:

– А по-моему все вы сговорились против моего отца.

Однако голос подростка был проигнорирован.

– А теперь слушайте окончательное и неизменное в вечности решение Открытых Слушаний. Слово имеют Три Голых Старца, – объявил господин Опий.

Тогда с места встал Третий, посмотрел направо, посмотрел налево, кинул взгляд на двух своих опочивших коллег, игриво подмигнул мне своим веселым левым глазом и отчеканил приговор:

– Николай, вывалившийся из Щели, приговаривается к ссылке в Сабобли, или Сад Божественной Близости. Приговор этот окончательный и в вечности неизменный, хотя он может быть пересмотрен по обстоятельствам.

Сказав это, Третий собирался сесть на прежнее место, но промахнулся и свалился под скамейку. Тотчас же из-за деревьев выбежали моряки с третьими носилками и, подняв с земли, уложили на них Третьего.

– Открытое Слушание объявляю закрытыми, – провозгласил господин Опий и в десятый раз снял свою шляпу. И оркестр снова заиграл веселый марш.


Гранатовый ветер

Начался торжественный исход Трех Голых Старцев. Шестеро моряков понесли трое носилок. Первыми проплыли носилки с неподвижным Высоким. Вторыми – со вновь замигавшим Равновысоким. На последних носилках уносили Третьего, который, сидел на них прямо с выпяченной грудью, левой рукой прижимая к себе портфельчик, а правую подняв перед собой в знак приветствия. При этом он говорил по-французски:

– Adieu, la vie! Adieu, la vie! Adieu!

– Adieu, adieu! – раздавалось в толпе. Женщины с детскими колясками всхлипывали, пожилые люди подносили платочки к сухим глазам. Все понимали, что хотя времени нет, однако подходит к концу Великая Эпоха Трех Голых Старцев, и всем было очень грустно.

Как только моряки с тремя носилками исчезли за деревьями, на лужайку с тремя скамейками откуда-то налетел Гранатовый ветер. Он пригибал редкую траву, раскачивал ветки кустов, шелестел, пел, звенел в листьях деревьев. Я знал, что это женщина с пронзительным взглядом и в пестром балахоне послала его сюда для того, чтобы он сделал свою работу, и он выполнял полученное от нее задание, а не дул просто так от нечего делать. А может быть он и был этой женщиной.

Гранатовый ветер начал с того, что сдул с земли газеты, коробки и всякую дрянь, которую можно смести легким, но умным напором. Когда на лужайке стало относительно чисто, ветер усилился и поменял характер, он перестал быть ветром метущим и стал ветром несущим. Почувствовав это, мальчишки, пенсионеры и мамы с колясками стали разбегаться. Мальчишкам хорошо, они разбежались быстро и пропали, а вот пожилым людям с газетками и мамам с детскими колясками бежать было не так удобно, и потому они не бежали, а просто расходились в разные стороны на предельной скорости.

Все же некоторых из них ветер подхватил, оторвал от земли и бережно закружил над головами собравшихся. Так расплачиваются любопытные за свое любопытство – ведь никто их не просил лезть в чужие дела!

Вот полетели две детские коляски – синяя и оранжевая – со спящими в них детьми и следом – перепуганные мамы, а все потому что эти мамы не успели договориться между собой о встрече, замешкались и оказались заложниками Гранатового ветра. За ними унесло старичка с газеткой, причем уже в воздухе высоко над деревьями ветер отобрал у него газетку и унес ее первой, а он все пытался ее догнать и дочитать интересную статью.

Оставшиеся на земле не суетились, осознавая всю бесполезность попыток бегства, да и ветер не торопился, набирая силу, мягко и властно обволакивая людей.

Первыми улетели тахаратские чиновники и их жены. Видно было, как им не хотелось расставаться со всеми нами. Жены пробовали объяснить мне и Каламу, как им не хочется улетать, они обнимали и целовали мою маленькую Клич и поражались тому, как вырос наш сын Никлич. Они держали нас за руки и звали нас в гости, обещая показать нам совершенно иной Тахарат, его достопримечательности, старинные замки и водопады. Госпожа Та даже всплакнула, но все было бесполезно. Поток уже овладел ими и поднял их над поверхностью земли, а они этого не замечали. Вскоре они исчезли за верхушками кленов.

После этого к нам подошел «человек ветра» Тит. Он старался быть искренним и сердечным, но ему это совсем не шло. Он понимал это и мучился. Он говорил, что, несмотря ни на что, любит и ценит меня, и что он только выполнял свой долг, говоря обо мне то, что думал. Ветер поднял его стремительно и быстро, и унес сразу далеко и высоко. Он растаял в небе, как воздушный шарик.

Настало время прощаться с диктатором Кудрата. Господин Опий долго мял в руках свою шляпу и говорил, говорил, говорил. Ему столько нужно было нам сказать, но играл оркестр, как это я не заметил сразу, что все время играл оркестр и нельзя было разобрать ни одного слова из того, что говорил диктатор. Он говорил, наверное, что он сделал все от него зависящее, чтобы мне помочь, что он готов был всем пожертвовать для моего блага, от всего отказаться, но все было предрешено моей предрасположенностью, и он это знал. Он, наверное, говорил еще много другого, но уже в воздухе, уже на лету. Чудно было смотреть, как вместе с ним поднимается в воздух его оркестр. Медленно, бережно, плавно нес их над нами нематериальный ветер, а оркестр играл на лету что-то очень томительное и прекрасное, и эта музыка была самой душой господина Опия и душой музыкантов, и она несла в себе много прекрасных несбывшихся побуждений…

Перед тем, как быть подхваченными и унесенными властным потоком, сердечно попрощались со мной и с моими близкими капитан Фладд и старший офицер Туэль. «Надеюсь мы с вами еще поплаваем вместе, – сказал мне на прощание Туэль. – У меня есть для вас в запасе много замечательных историй».

Теперь стало очень тихо и страшно: настала пора расставания с самыми близкими людьми. Поток, оживляющий миры и полнящий их силой, сближающий и разделяющий людей, вестник, меняющий и толкующий смыслы, Гранатовый ветер, который овевает миры и живет внутри нас, ибо если он покидает человека, наступает смерть, сейчас он затих, готовя нас, меня и моих любимых, к вечной разлуке.

Большой растерянный бородатый Калам стоял передо мной и молча жал двумя руками мне руку, а по щекам его текли слезы. Сердце мое разрывалось от боли. Но ветер уже обнял и отрывал его от меня, поднимая вверх, унося вместе с ним мою душу. Я закрыл глаза, а когда открыл – его уже не было нигде.

И тут я очнулся и закричал: «Клич! Клич! Я не отдам тебя, Клич!» Я обнял ее так, что она вся вошла в мое объятие, она была посреди меня, так что никакая сила не могла бы отнять у меня мою маленькую, мою единственную Клич. Я слышал, как она замерла во мне в робкой надежде на чудо. Действительно, какая сила сможет нас разделить, отделить нас друг от друга. И смерть над этим не властна. Но ветер… Ветер это воздух, дыхание и воля. Ветер вращает Колесо Вселенной, которое господствует над девятью небесами и управляет людьми и звездами. Ветер это сила судьбы, воплощение Духа и Совести.

Я стоял один и сжимал ветер в своих объятиях – Клич со мной не было. Рядом стоял Никлич, молодой человек лет 30-ти с небольшим. Он похлопывал меня по плечу и говорил что-то успокаивающее и ироническое. Как и мне, ему было нелегко расставаться, но у него был свой маленький козырь – возраст.

Ветер поднял нас обоих и понес в неизвестность. Нас разнесло, прежде чем я успел пожелать ему счастливого пути. Сначала Никлич летел высоко надо мной рядом с блондинкой в розовой накидке, потом он исчез и появился далеко внизу и как раз напротив меня в окружении веселого выводка шумных детей. Мне удалось полететь к нему и схватить его за руку. Мы понеслись вместе.

Глава 5: Новое плавание | Содержание | Глава 7: Сад Божественной Близости

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s