Глава 5: Новое плавание

«Летучий голландец» (второй рассказ Туэля)Старые и новые мифыБудни и тревоги на пакетботеСнова «Летучий голландец»Интервью с ТретьимУжас бесконечного знанияНовая встреча с любимыми

«Летучий голландец» (Второй рассказ Туэля)
Итак, мы снова на стареньком пакетботе «Саха», что значит «Великодушие», и снова капитан Фладд и старший офицер Туэль пригласили нас в свою каюту на ужин. Как это было во время нашего путешествия из Халя в Тахарат, ужин был тщательно продуман и великолепно сервирован, и гвоздем вечера была новая морская история, рассказанная Туэлем.

– Издавна известно, – начал свою историю Туэль, – что в открытом океане встречаются суда, на которых либо вся команда и пассажиры оказываются мертвыми, либо – вовсе без единого человека с явными признаками стремительного бегства с них людей. Во втором случае можно обнаружить следы поспешного спуска шлюпок на воду и быстрой, а иногда незаконченной погрузки на них всего необходимого. Без сомнения, команда и пассажиры этих судов пытались спастись от внезапно надвинувшейся на них смерти.

Прошлой осенью капитан кудратского корабля «Уранг Медан» передал по радио сигнал бедствия, известив, что все офицеры его корабля уже погибли, а сам он умирает. Когда к месту трагедии подоспели спасатели, им уже нечего было делать – на корабле не было никого в живых. В разных местах лежали мертвые матросы и офицеры с выражением ужаса на лице. Нападение грабителей исключалось, ведь на телах погибших не было обнаружено никаких следов увечий, а все ценности оказались на месте.

Той же осенью возле мыса Эола были найдены две совершенно безлюдные яхты с запасом воды, продовольствия и спасательных средств. Что заставило людей столь поспешно покинуть их? И не к этой ли категории морских трагедий следует отнести случаи бесследного исчезновения в океане целого ряда судов?

Все эти случаи долгое время оставались загадкой, хотя существовало несколько версий объяснения этого явления. Согласно одной из них, причиной несчастных случаев являлся не слышимый нашим ухом ветер Тирей, который носится над гребнями волн штормового моря. От него людей охватывает страх, переходящий в ужас. В таком состоянии люди спешно спускают на воду шлюпки и покидают корабль, либо просто бросаются за борт, а иные находят свою смерть на палубе корабля.

В этой связи вспоминается давний случай, которому мы с капитаном Фладдом были свидетелями, когда по окончании Морской академии служили офицерами на фрегате «Наоми», ходившем к далеким Нольским островам. Путь туда лежит к северу от трассы Халь-Тахарат-Кудрат мимо Ленного мыса и Коровьей бухты, известной своими чистыми источниками и сладкими плодами. Вообще среди островов архипелага Макам это место известно постоянным присутствием в нем неведомых существ, которые, дорожа его удаленностью от проторенных путей, освоили его для своих целей.

Как-то раз, когда, миновав Коровью бухту, мы огибали Ленный мыс, на нас обрушился сильный встречный ветер, поднявший на море нешуточное волнение. Разразилась буря. Сначала – южный вихрь, потом – ливневый обвал. Убрав паруса, мы попытались удержаться от дрейфа на двух якорях, так как глубина нам это позволяла, но скоро убедились в безнадежности этой затеи: шквальный ветер срывал нас каждый раз с места.

Далее случилось событие, которое так и осталось для нас необъясненным. Впереди по нашему курсу мы увидели бриг «Торнадо», который на всех парусах несся нам навстречу и должен был поравняться с нами очень скоро. Пока он несся мимо нас, я разглядел его со всеми подробностями. На месте обычного грота-рея на нем находились сухой рей и косой грот, который, как и бизань судна, имел гафель и гик. Однако этот парус был больших размеров, чем обычная бизань. Передняя шкаторина триселя была прикреплена к сегарсам, одетым на грот-мачту, по которой они двигались вверх и вниз, а задние фордуны были поставлены на тали. На палубе брига не было ни одного живого человека.

Неожиданно бриг исчез из вида, для чего не было никаких разумных объяснений, ибо он не мог просто так раствориться. Но он именно растворился в воздухе на глазах десятка разглядывающих его людей, включая меня. Мы решили, что его накрыла встречная волна и он мгновенно пошел ко дну. Нужно ли говорить, что мы почувствовали, будучи свидетелями подобного зрелища.

Между тем ветер крепчал, раздумывать долго было нельзя и мы были вынуждены, вернувшись назад, зайти в Коровью бухту, рассчитывая переждать там непогоду. И действительно, в бухте, защищенной со всех сторон высокими отрогами Коровьего хребта, было безветренно и спокойно. Там уже находилось одно судно, очевидно, тоже искавшее в ней укрытие от непогоды. Приблизившись, мы увидели, что это рыбацкая шхуна «Непокорная», на палубе которой кишмя кишело народу. Со шхуны просигналили, что нуждаются в нашей помощи и высылают к нам шлюпку для объяснения. И действительно, скоро шлюпка прибилась к нашему борту и к нам на палубу поднялся румяный офицер, рассказавший, что произошло незадолго до этого.

Оказалось, что когда, спасаясь от встречного ветра и волн, шхуна вошла в Коровью бухту, в бухте уже оказались три шлюпки, полные людьми. Кроме того, держась за доски и другие плавающие предметы, в воде барахталось множество перепуганных людей. Подобрав в первую очередь людей, оказавшихся за бортом, а затем подняв на шхуну шлюпки, капитан попытался выяснить, что же с ними случилось.

Все, что он смог узнать от поднятых на палубу людей, это что они были членами команды и пассажирами брига «Торнадо» и что, когда задул сильный ветер, они вдруг почувствовали, что какая-то непонятная сила гонит их с судна. Люди на бриге стали судорожно спускать шлюпки и прыгать за борт, так что на бриге скоро не осталось ни одного человека. Покинувшие бриг были втянуты течением в Коровью бухту, где их и подобрала рыбацкая шхуна.

По просьбе румяного офицера, мы взяли часть спасенных со шхуны людей на свое судно и своевременно доставили их на Нольские острова. Бриг «Торнадо» стал классическим «Летучим голландцем», встреча с которым, согласно морскому поверию, предвещает несчастье, однако никакого несчастья с нами не случилось. А дальнейшая судьба брига так и осталась неизвестной.

Однако история на этом не закончилась. Один из спасенных матросов рассказал позже следующую историю. Ночью перед штормом он стоял на вахте на палубе и увидел, что бриг оказался в центре светового столба, змеей уходящего в небо, который двигался по поверхности моря вместе с кораблем. Внутри этого цилиндра было светло, как днем, а само освещенное пространство было волокнистым и пещеристым, населенным бледнолицыми существами в человеческий рост. Существа эти двигались по палубе, но также легко поднимались и опускались по воздуху, держась за выступы и расщелины живого пространства. Казалось, они передвигают какие-то прозрачные предметы, что-то из них сооружая. Матрос хотел ударить в колокол и разбудить команду, но не смог пошевелиться. Когда работа неизвестных существ на палубе была закончена, световой столб растворился и матрос вышел из транса. Он немедленно сообщил о происшествии старшему офицеру, но тот принял его рассказ за галлюцинацию и посоветовал ему придержать язык, чтобы не стать посмешищем товарищей. А утром задул резкий ветер и начался шторм, закончившийся потерей брига «Торнадо».

Но и это еще не все. Другой матрос, спавший в ночь перед штурмом в кубрике, видел необычный сон. Во сне он стоял на вахте у грот-мачты. Неожиданно к нему подошел человек без кровинки в лице, похожий на мертвеца, и спросил его: «Как ты очутился в изнанке реальности?» Не растерявшись, моряк ответил бледнолицему незнакомцу: «Изнанка реальности это и есть реальность». Тогда незнакомец ударил его в грудь и сказал: «Скоро ты останешься без своего брига». Так оно и случилось.
История, рассказанная Туэлем, вызвала во мне множество реминисценций. Моряки, лишившиеся своего судна, напомнили мне мою собственную судьбу. Трижды я терял свой корабль – сначала город Дуракин, потом Халь, а сейчас Тахарат, – каждый раз я успевал привязаться к своему старому пристанищу, и каждая утрата давалась мне нелегко. Что, если когда-нибудь, потеряв старую почву, я не обрету новой? Слова, услышанные во сне моряком: «Скоро ты останешься без своего брига», – казались мне относящимися ко мне, хотя полного смысла их я не понимал.

Старые и новые мифы
Отправляясь в новое плавание я взял на себя обет, или «тахару», начать штурм прото-иранского языка. Однако я не имел ни малейшего представления, как мне к этому делу подступиться. С одной стороны, не было никаких ясных руководств или учебников, по которым можно было его изучить. С другой стороны, я был предупрежден моими друзьями, что в последнее время развелось огромное количество самозванцев и шарлатанов, которые претендуют на статус учителей. Эти учителя либо требуют от учеников за свою науку рабского послушания и больших денег, либо забирают у них то, что дороже всяких денег – их квинтэссенциальную сущность, источник их внутреннего света. Некоторые из этих учителей ссылаются на скрытый источник знания, традицию преемственности, идущую от Адама Кадмона, Вавилонской башни или египетских пирамид. Ясно было, что на этот раз Клич и Калам едва ли могли быть для меня серьезными помощниками. Когда-то они нашли свой ключ к решению этой задачи, теперь мне предстояло сделать это по-своему. Мои посещения Клеанфа и Евсегола могли дать мне какую-то подсказку, однако я до сих пор не видел ясно, какую.
Я проводил дни, вживаясь в старые мифы, пытаясь через них разглядеть лицо Вселенной. Я верил, что эти мифы были дверьми для выхода в иные измерения, в высшие и низшие миры. Маленькая девочка находила под кустом целый мир с городами, королями, рыцарями и принцессами. Поднявшись на высокое дерево, крестьянский сын попадал на небо и гулял там среди небожителей. Другой сказочный герой проваливался в колодец и оказывался среди обитателей подземных глубин. Ветер, звезды, горы, моря и реки – все там было иным, все говорило с людьми и друг с другом на новом языке.

Тысячу раз прав Евсегол, утверждающий, что сегодняшнее состояние человека замыкает его в реальности, из которой для него нет выхода. Современный человек не видит ничего за пределами своей тюрьмы и не может сопротивляться разрушительным внешним силам. Мир для него непроницаем, а сам он раздроблен и растерян. Его мысли и переживания случайны и фрагментарны, так что непонятно, что их объединяет и на чем они держатся. Его реальностью управляют анонимные законы и силы, неизвестно откуда берущиеся и куда ведущие. Он – раб внешнего мира, и в то же время для него нет никакого мира, а есть одни только различные версии его.

Где же найти ключ к сегодняшнему веку и его мифу? А без такого ключа как разгадать собственную судьбу? И что если у мифа, который я ищу, нет никакого сюжета – одна только хроматическая канва? Может быть именно это хотел сказать своей игрой на трубе Клеанф – заклинатель змей?

Будни и тревоги на пакетботе
На этот раз на пакетботе «Саха», кроме нас четверых – Калама, Клич, моего сына Никлича и меня, было восемь пассажиров. К великому моему удивлению, среди пассажиров судна оказались мои старые знакомые – три голых старичка Высокий, Равновысокий и Третий с повязкой на левом глазе. Целыми днями они сидели на палубе, пили кофе с ромом, курили тошнотворные сигары и резались в карты, вполголоса переговариваясь и хихикая. В их облике ничего не говорило о том, что это могущественные правители островов архипелага Макам. Скорее они были похожи на выживших из ума пенсионеров, развлекающихся анекдотами и картами.

Был еще невысокий худой господин в шляпе, которого звали Опий, избегавший всякой компании. Столкнувшись с кем-нибудь на трапе или в коридоре, он делал вид, что никого перед собой не видит, что вызывало взаимную неловкость и неприятный осадок. Зато Клич вызывала у него острый интерес, и он пытался установить с ней личные отношения. Как только я выходил из каюты Клич, господин Опий тотчас же оказывался у ее двери и начинал с ней переговоры. «Николай только что ушел, – сообщал он ей. – Он совсем ушел. Я бы хотел познакомиться с вами поближе». На что Клич обычно отвечала из-за закрытой двери: «С удовольствием, но сейчас мне некогда. Я кормлю малыша. Приходите на палубу после обеда». Но господин Опий не унимался и требовал немедленного свидания. Эта сценка повторялась ежедневно по утрам, однако после обеда на палубе он вел себя как обычно: избегал встреч со всеми, включая Клич, а сталкиваясь с человеком нос к носу, конфузился и делал вид, будто он его не видит.

Кроме названных личностей на остров Кудрат с нами плыли две пары молодоженов, вот и все. С этими как будто бы было все в порядке за исключением их обыкновения устраивать любовные сцены в самых невероятных местах. Занятые только друг другом и застигнутые врасплох, они лишь мило улыбались, любовных занятий не прерывая. Вскоре все мы привыкли к их непосредственности и, проходя мимо, вежливо с ними здоровались, а они столь же вежливо отвечали на приветствие.

В этом окружении мы четверо были предоставлены самим себе и жили так, как если бы мы были совсем одни на пакетботе. Как и во время прошлого плавания, рано утром я выходил на палубу размяться и облиться холодной морской водой. Небо поражало богатством красок и облачной живописи, зато ветер был неустойчив, менялся каждый день, а иногда по нескольку раз на день. Я опять чувствовал себя во власти потока, который нес в неизвестность меня, мою возлюбленную Клич, моего друга Калама и моего сына Никлича.

Признаться я снова был недоволен собой и всем происходящим. Дни проходили за днями, по существу же ничего не менялось, а главное, не менялся я сам. Я был почти таким же отгороженным от людей и от мира человеком, каким я был когда-то в городе Дуракине. По-прежнему все вертелось вокруг меня, все служило мне, и даже верных Калама и Клич я воспринимал как две свои тени. Слишком самоотверженно и без остатка они отдавали мне самих себя, ничего не прося взамен, радуясь каждому моему маленькому успеху. Мне хотелось, чтобы они восстали против моего деспотизма, начали со мной бороться, были хоть немного более упругими и неподатливыми.

Наше путешествие также вызывало во мне раздражение. Трудно было переносить прекрасную погоду и дурацкую компанию на нашем пакетботе. Спокойными были небо над нами и море вокруг нас, и ветер опять дул нам в спину, прилежно надувая наши паруса. Я ждал перемен, и прежде всего в самом себе, но изо дня в день все оставалось неизменным.

После завтрака я гулял по палубе с Каламом, беседуя о хальских и тахаратских обычаях и о замеченной мною связи между языком и состоянием. Получалось, что каждое состояние определяло свои языковые стандарты и, соответственно, пределы интерпретации реальности. Через язык осуществлялась связь между причастностью к той или иной реальности и ее адекватным пониманием. И наоборот: когда эта связь возникала, рождался язык для ее выражения. Все эти догадки, как мне тогда казалось, приближали меня к овладению все еще не дающимся мне прото-иранским языком.

Был еще один предмет, меня глубоко занимавший. Речь шла о местопребывании моего подлинного «Я» и о его связи с моей психической матрицей и физической оболочкой. Я догадывался, что корни моих отношений с Каламом и Клич могли находиться именно там, где обитало мое глубинное «Я». Это означало, что там же пребывали и сущности моих близких. Если бы они были просто статистам, тогда жестко встал бы вопрос, кем был я и где находится моя собственная реальность? Эти размышления меняли мои удобные, но явно неосновательные представления об их теневой и вспомогательной по отношению ко мне роли. Конечно я мог бы поговорить с ними начистоту, расспросить их об этом, и, я уверен, они бы дали мне удовлетворительный ответ на мои вопросы, однако мне было легче жить, думая так, как я думал, и соответственно к ним относиться. Кроме того, я не хотел принуждать их к большей откровенности, боясь разрушить существовавшую между нами хрупкую гармонию.

Пока мы с Каламом беседовали об интересующих нас вещах, Клич занималась Никличем, маленьким упрямцем и жизнелюбом, который рос не по дням, а по часам и уже мог ковылять на своих упругих ножках и произносить некоторые слова. Он повторял слова, которые часто произносили мы с Клич: море, ветер, корабль и ребенок.

Ближе к вечеру, когда было не так жарко, я выносил его на палубу и он ходил между столиков, за которыми сидели три голых старичка, господин Опий в своей неизменной шляпе и кто-то из молодоженов. При качке, когда Никлич грозился упасть, его поддерживали внимательные руки тех, кто оказывался рядом. Тогда между ним и взрослыми начинался разговор на какую-нибудь подходящую к случаю тему.

– Ветер, – говорил Никлич.

– Дует, – говорил Калам.

– Море, – говорил Никлич.

– Волнуется, – говорил я.

– Ребенок, – говорил Никлич.

– Учится разговаривать, – говорила Клич.

– Корабль, – говорил Никлич.

Снова «Летучий голландец»
– Корабль, – неожиданно сказал оказавшийся рядом старший офицер Туэль и после паузы добавил, – Бриг «Торнадо».

Сидевшие за столиками пассажиры – три голых старичка, господин Опий в своей неизменной шляпе и мы – оглянулись на побледневшее лицо старшего офицера и, перехватив его взгляд, увидели по левому борту приближающийся корабль. На борту судна отчетливо читалась надпись «Торнадо».

Да это был тот самый «Летучий голландец» из морской истории Туэля, рассказанной нам во время ужина в капитанской каюте в один из первых вечеров на судне. И что самое удивительное: бриг, на палубе которого не было никаких признаков команды, подчиняясь чьей-то умной воле с туго надутыми парусами уверенно шел по таинственному курсу навстречу ветру.

Впечатление было жутким. Офицер Туэль мгновенно исчез и через минуту появился вместе с капитаном Фладдом на капитанском мостике. Оба они разглядывали в бинокль сначала удалявшийся от нас бриг «Торнадо», затем что-то привлекло их внимание впереди по нашему курсу. Мы с Каламом тоже стали смотреть вперед, но там было только море до самого горизонта, переливающееся солнечными бликами. Вглядываясь в морскую даль, мы двинулись к поручням.

Интервью с Третьим
Неожиданно меня окликнул голос Третьего:

– Кажется, у вас опять накопились вопросы.

Я обернулся: Третий был без своей глазной повязки, его левый глаз весело поблескивал и улыбался в то время как правый жмурился от солнца. Подходя к столику, за которым он сидел со своими спутниками, я судорожно продумывал, о чем его спросить. Вопросов было слишком много, а аудиенция могла закончиться так же неожиданно, как и началась. Была не была, попытаюсь что-то узнать о близких мне людях – может быть тогда объяснится и все остальное. Я начал более чем коряво и неточно.

– Да, я давно хотел спросить… Скажите, кто они – близкие мне люди? Что меня связывает с ними?

– Пора открыть вам глаза на то, где вы оказались, упав в нарочитую Щель на 1-ой улице Машиностроения – помните такую улицу? Вы думаете, гололедица была там случайно? Надеюсь, вы на меня не обижаетесь за эту булгаковщину.

Третий явно подтрунивал надо мной, но я не обращал внимания на его ерничанье. Я слушал его, жадно поглощая каждое слово. Два других старичка продолжали играть в карты, впрочем изредка с любопытством поглядывая на нас. Клич и Калам, не желая мешать нашему разговору, отошли в сторону.

Тем временем Третий продолжал:

– Только недавно вы начали догадываться, что попали в не совсем обычное место. Однако ваши догадки еще далеки от масштаба происходящего. Всему виной ваши старые установки. Признайтесь, вы все еще хотели бы узнать, где мы находимся в трехмерной системе координат. Да, мы цивилизация, но не совсем обычная. Цивилизаций много, но мы – универсальная цивилизация. Мы научились проецировать свое сознание на миллионы лет в прошлое и будущее и сумели узнать все, что когда-либо было известно, и все, что еще будет известно. Поэтому мы живем без времени, признайте сами – в таком объеме времени время неактуально. Нашим вмешательством – разумеется, очень аккуратным – в жизнь наших предшественников и потомков и объясняются все ваши земные легенды о богах и героях, вошедшие в мифологию человечества. Мы же выбираем из всего этого богатства то, что нам нравится, и организуем согласно этому выбору нашу жизнь. Наверное теперь вам станет яснее ответ на ваш вопрос о близких вам существах.

Я стоял ошеломленный, не до конца осознавая то, что услышал. Значит все, что я вижу… все, что меня окружает – корабли, море, воздух, эпоха, дома, вещи – все это свободный выбор людей, которым это нужно, которые выбрали это из неизмеримого арсенала возможностей.

Помолчав и обменявшись быстрыми взглядами со своими компаньонами, Третий спросил:

– Ну вот, а теперь ваш последний вопрос? Вы готовы?

Нет, я не был готов. Я определенно не был готов к этому экзамену. Я готов был днями и ночами ломать голову над головоломками моей судьбы. Я мог бы потратить на это остаток жизни, чтобы убедиться в том, что я ничего в ней не понимаю, и умер бы несчастным дураком и невеждой, как умирали до меня мудрейшие из людей. Но как задать вопрос и получить на него ответ из источника, обнимающего историю всех когда-либо существовавших цивилизаций и всех, которым еще предстоит существование, – этого я понять не мог. Было что-то еще в этом разговоре, тревожившее меня, но что именно, я осознал несколько позже, а пока растерянно стоял перед столиком, за которым сидело три старичка, два из которых были заняты глупейшими анекдотами, а третий, Третий, уже терял терпение…

Ужас бесконечного знания
Я был раздавлен тем, что узнал от Третьего. Мои усилия объяснить себе новый мир, в котором я оказался, казались мне теперь наивными, как если бы ребенок пытался игрушечным ведерком вычерпать океан. Миллионы лет памяти и тысячи цивилизаций, завершивших свою историю или еще не родившихся – вот что стояло за существами, которых я так долго воспринимал, как скромных статистов и гидов, созданных неизвестными силами для моего удобства.

Запершись в своей каюте, я отказывался выходить на палубу, кого-либо видеть и с кем-либо разговаривать. Я лежал на постели с закрытыми глазами и старался ни о чем не думать. Тьма, царившая в моем разуме, была моим единственным утешением. Особенно трудно мне было видеть Клич и Калама. Я не хотел думать о том, кем же они были на самом деле, обладая доступом к практически бесконечному знанию. А ведь я втайне кичился своей принадлежностью к великой цивилизации Земли, которая по моим представлениям началась в Месопотамии и прошла на своем пути десятки кругов или циклов, каждый раз начинаясь с радостных надежд и высоких порывов, но потом деградируя до плачевного состояния подобного тому, в котором находились моя страна и мой город Дуракин.

Я не мог справиться с обрушившейся на меня бесконечностью, в присутствии которой абсолютно все теряло свое значение. Я хотел быть один, ничего не знать, ни о чем не слышать. Целыми днями я разглядывал единственную реликвию из далекого прошлого: фотографию злополучной стелы, хранящейся на чердаке Краеведческого музея города Дуракина и рядом я в своем сером парадном костюме.

Признаюсь, мне хотелось снова оказаться в городе Дуракине, ходить по его неуютным улицам среди безликих блочных домов и слушать по ночам собачьи завывания. Любая ограниченность казалась мне спасением от обжегшего меня ужаса бесконечности.

По ночам в предрассветные часы, когда горечь и отчаяние брали надо мной верх, я в деталях продумывал план возвращения в Халь – туда, где на невысоком холме я обнаружил себя после «выпадения» из Щели. Нужно только хорошо поискать, и я отыщу расщелину, через которую я смогу «вползти» назад в город Дуракин на 1-ую улицу Машиностроения, где однажды начались мои злоключения.

Клич и Калам несколько раз приходили поодиночке и вместе и разговаривали со мной через дверь, но я отказывался их впустить и просил их обо мне не беспокоиться.

Я твердо решил, что не квалифицирован для того мира, в который я по недоразумению попал, и буду добиваться моего немедленного возвращения на родину. Мысли об ответственности за своих близких я от себя отгонял на том основании, что теперь я больше не знал, кто такие Клич и Калам и даже – каков их подлинный облик. Во всяком случае они представлялись мне существами, обладающими ужасным могуществом всезнания, то есть чудовищами, прикрывшимися масками скромных ангелов.

Не знаю, сколько времени длилось мое самозаточение – я давно уже перестал считать время. Под конец мне удалось кое-как собраться с мыслями, и я стал выныривать из бездны. Как болезнь после тяжелого кризиса, так мое отчаяние, дойдя до предела, до точки возврата, начинает медленно утихать. Я больше не рисовал себе образы возвращения в Халь и оттуда в Дуракин.

Иногда, раскачиваемый на маятнике отчаяния и надежды, я чувствовал, что окружающий мир неожиданно открывает мне совершенно новое лицо, что во мне пробуждаются мысли, которых я раньше никогда в себе не слышал и что я слышу звуки нового языка. Но на другом взмахе маятника снова все исчезало и меня окутывала тьма.

Как-то утром я снова почувствовал себя крепким и упругим. И тогда на горизонте опять забрезжила мечта об овладении прото-иранским языком. Я все яснее понимал, что речь идет не об обычном языке в роде тех, которые я изучил всю свою жизнь. Речь шла о новом покрове реальности, новой близости к Истине. Неужели я когда-нибудь заговорю на этом языке?

Новая встреча с любимыми
Я поднялся на палубу. Шел дождь, и на палубе не было никого. Резкий ветер гнал на юг низкие дождевые облака. Море было угрюмым и неспокойным, и тысячи капель прыгали по мокрой палубе под моими ногами.

Через минуту на палубу вышел Калам. Он был растерян и смущен, но, увидев меня, не мог скрыть радости по поводу моего исцеления. Калам понимал, что со мной творится, и всеми силами хотел мне помочь. Кстати, он рассказал мне о том, что происходило на пакетботе с того самого дня, когда мимо нашего пакетбота навстречу ветру пронесся бриг «Торнадо» и сразу же после этого произошел мой памятный разговор с Третьим.

Сразу после встречи с «Летучим голландцем» на корабле началась эпидемия страха и отчаяния. Ее пережили все: и матросы, и пассажиры. Легкомысленные молодожены забыли о своих любовных забавах, ходили как тени за офицером Туэлем, наводя справки о ближайших портах и надеясь сбежать там с нашего судна. Группа из пяти молодых матросов сделала попытку уйти на шлюпке в открытое море, но капитан Фладд пресек их намерение и посадил зачинщиков в карцер. Три старичка, игравшие на палубе в карты и развлекавшиеся анекдотами, казалось, ничего не заметили, как не заметил ничего и юный Никлич, тем не менее двое из них тяжело заболели и теперь их отпаивают чаем с малиной и ставят им клизмы. Зато господин Опий бесследно исчез с корабля, и никто не знает, куда он пропал и что с ним случилось.

Старший офицер Туэль, справившись с первым волнением, стал в этой ситуации надежной опорой капитана и проявил твердость и обходительность, которые не позволили панике возыметь какие-либо серьезные последствия. Главной заботой всех оказался я, запершийся в своей каюте и отказавшийся с кем-либо общаться. Мое состояние вызвало общую тревогу, но теперь, когда я с ним справился, он, Калам, уверен, что дела пойдут веселей. Наш корабль не сошел с курса и уверенно движется к острову Кудрат. Есть надежда, что мы войдем в порт назначения завтра после полудня.

Я хотел было спросить Калама, как себя чувствует Клич, но она уже спешила к нам по палубе, а за ней следом легкой походкой шел мой сын, который рос не по дням, а по часам: он казался теперь подростком лет 13-ти с копной темно-русых волос на голове и с ясным взглядом серых пытливых глаз. Мы с Клич обнялись и долго стояли молча, прильнув друг к другу и чувствуя, как встреча наполняет нас обоих силой и уверенностью. Как я мог так долго жить без моей маленькой Клич и без моего сына Никлича? Как незаметно вырос Никлич, а Клич уже не просто девчушка с синим цветочком на щеке, а моя любимая, друг моей жизни и моя опора. Я думал: с любимым человеком дни и годы мелькают, как минуты, и целая жизнь проходит как один день. И еще я понял: можно жить, не вспоминая о безднах, которые стоят за каждым из нас, радуясь каждому конкретному мгновению.

– Кстати, – сказала вдруг Клич, – ты, кажется, не заметил, что в тот день разговаривал с Третьим на прото-иранском языке.

Так вот что это было! Ошеломленный услышанным, я стоял в окружении тех, кого я любил больше жизни, и думал о том, что все же не бывает радости без предшествующей боли и что мой маятник, кажется, вытолкнул меня из бездны.

Глава 4: Остров Тахарат | Содержание | Глава 6: Остров Кудрат

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s