Глава 4: Остров Тахарат

Происшествие в портуЛингвистическое сообщество ТахаратаЧаепитие в ЛСТТахаратские певчие птицыПрогулка по ТахаратуКапризы филологииТрубач и змеиЧиновники и их женыПосещение Евсегола

Происшествие в порту

Борт нашего пакетбота ударился о причал Тахарата. С замирающим сердцем сошел я на незнакомый берег. Со мной рядом шла моя маленькая Клич, Калам вышагивал следом за нами. Остро пахло какими-то цветами, запах которых напоминал одновременно цитрусы и мяту. На пристани среди пальм суетилась толпа путешественников и встречающих. В некотором отдалении вытянулась вереница колясок, запряженных лошадями. Громко звенели колокольчики, подвешенные к коляскам.

Наши попутчики, тахаратские чиновники и их хлопотливые жены, были уже на берегу, окруженные друзьями и родственниками. Заметив нас, одна из трех дам, госпожа Та, подошла к нам и вручила мне записочку с адресом: она, ее муж и их друзья ждут нас к себе в гости. Вскоре они уехали, помахав нам из своего тарантаса. Кстати, среди пассажиров, спускавшихся по трапу с нашего судна, я не увидел Тита, и на пристани его тоже не было. Интересно, когда он успел покинуть корабль?

Горячее полуденное солнце заставило нас сразу же искать тень. Мы спрятались под полосатым навесом, наш багаж, заботливо снесенный сюда матросами, был рядом с нами. Калам, по-видимому, рассчитывавший, что нас кто-то встретит, озабоченно смотрел по сторонам. Однако встречающих не было видно.

По мере того, как пристань пустела, беспокойство Калама начало передаваться мне и моей милой Клич. Под конец остались мы одни да еще подозрительная группа людей в зеленых беретах. Эти люди давно уже к нам присматривались, а теперь начали нас окружать. Неожиданно они бросились к нашим чемоданам, схватили их и, не оглядываясь, стали уходить. Мы пробовали отбить у них свои вещи или по крайней мере объясниться с ними, но все разговоры были напрасны: они лишь кивали нам головами и показывали свои зубы. Мы были вынуждены последовать за ними в город, и очень скоро подошли к деревянным воротам.

Лингвистическое Сообщество Тахарата
Предводитель зеленых беретов толкнул калитку, и мы вошли в сад, в глубине которого виднелось двухэтажное здание с длинной террасой на верхнем этаже. Вместо плоской крыши, типичной для хальских строений, его стены и окна были приплюснуты двускатной черепичной кровлей и квадратной башенкой с курантами. Из дома, размахивая тростью, спешил высокий строго одетый господин, оказавшийся, как выяснилось позже, ученым секретарем Лингвистического Сообщества Тахарата, Беней Сном. Еще издали он выкрикивал приветствия на четырех языках: кушитском, прото-иранском, английском и русском – да-да, я не ошибся – на чистейшем с легким аканьем и распевом старомосковском русском, который в наши дни и в Москве-то не услышишь. Когда мы приблизились друг к другу на расстояние трех шагов, господин остановился и с некоторой важностью повторил свое приветствие на одном только кушитском языке, но уже в развернутой форме и со всей подобающей этому случаю цветистостью. Говоря, он выделывал своей тростью всевозможные фигуры, призванные придать его речи еще больше выразительности и страстности:

– От лица Лингвистического Сообщества Тахарата (взмах тростью за спиной), и от имени наших зеленых братьев (взмах тростью в сторону столпившихся слева от нас наших «грабителей»), я счастлив приветствовать вас на благодатной земле Тахарата (круговой взмах тростью над головой), и заверить вас троих (три последовательных выброса трости в нашу сторону), что мы сделаем все от нас зависящее для успешного выполнения вашей благородной миссии.

Как только эта торжественная часть закончилась, оратор с тростью превратился в спокойного и даже несколько флегматичного господина, который сообщил нам, что нас ждут на втором этаже наши комнаты, что на террасе накрыт стол для чая и три других члена общества ждут нас там с нетерпением. Мы хотели поблагодарить за заботу странных людей в зеленых беретах, но их и след простыл – мы и не заметили, как они испарились. Нам ничего не оставалось, как в сопровождении Бени Сна направиться в дом.

Чаепитие в Лингвистическом Сообществе Тахарата

Через полчаса мы уже успели умыться и переодеться и были готовы для новых впечатлений.

Беня Сон представил нам двух молодых людей Бобчина и Добчина и отрекомендовал их как активнейших членов Лингвистического Сообщества. Они приветствовали нас в дверях столовой и проводили на террасу, где за столом сидела оживленная дама в голубом Виренея, оказавшаяся женой почтенного Бени.

Когда все уселись за стол и госпожа Сон предложила каждому из нас по маленькой чашечке душистого чая с ароматом цветка, запах которого встретил нас на причале, Беня Сон, отказавшийся от чая, предложил нам обсудить вместе с его коллегами задачи нашей экспедиции, повторив свое заверение в том, что Лингвистическое Сообщество Тахарата готово оказывать нам всяческое содействие.

После короткого представления Калама, рассказавшего, как ему видится наша работа, было решено, что наша группа проведет полевые исследования как в самом городе Тахарат, так и в горных областях острова, называемых горами Талахара. Беня Сон сообщил нам, что в горах Талахара живут схимники, сохранившие язык и обычаи легендарной древности. Тем не менее он советовал начать изучение особенностей тахаратской цивилизации и языка с простых прогулок по городу, а его коллеги Бобчин и Добчин вызвались быть нашими гидами. В Тахарате, сказали нам Бобчин и Добчин, говорят преимущественно на кушитском языке, хотя местный диалект отличается как от хальского, так и от кудратского кушитского.

Под конец господин Сон спросил, нет ли у нас каких-либо вопросов, которых он не коснулся в своем представлении. При этом он подчеркнул, что мы должны спрашивать обо всем открыто, не боясь кого-либо обидеть.

– Скажите, господин Сон, – после непродолжительной паузы задал вопрос Калам, – кто были люди в зеленых беретах, которые столь любезно проводили нас сюда, помогли нам принести наши чемоданы и при этом, несмотря на наши настойчивые вопросы, не сочли нужным объяснить свои действия?

– Эти люди принадлежат к братству, которое так и называется «зеленые», – объяснил нам господин Сон. – Они взяли на себя и старательно исполняют обет помощи приезжающим на наш остров и покидающим его. В данном случае, зная от меня о вашем прибытии, они попросили у меня разрешения встретить и проводить вас в наш Центр. А на ваши вопросы они не отвечали потому, что еще до того наложили на себя обет молчания. «Зеленые братья» тесно связаны с людьми, живущими в горах Талахара, о которых ранее шла речь и визит к которым входит в вашу программу.

– На нашем острове обеты это естественная вещь, – любезно пояснила нам Виренея Сон. – Каждый берет на себя обет, или «тахару», а иногда и несколько «тахар», и строго их исполняет. Чаще всего это что-то простое, как в случае с «зелеными», но есть и сложные, и тайные «тахары», которые значительно усложняют жизнь не только инициаторов, но и их близких, да и вообще жителей Тахарата. Ну что ж, мы к этому готовы и рассматриваем возникающие из этого обстоятельства неудобства как плату за важное право на самоограничение и жертву. Заметьте однако, что никто не обязан брать на себя какие-либо «тахары», а от наших гостей мы тем более этого не ждем.

Остаток дня был отдан отдыху и освежающему купанию в бухте Тахарата.

Тахаратские певчие птицы
Рано утром меня разбудили звонкие тахаратские птицы. Они свистели, верещали, трещали, звенели спрятанными в их горле колокольчиками. С моря дул свежий ветер, и деревья под нашими окнами вскидывали и опускали свои ветви. Я хорошо выспался, хотя несколько раз просыпался от непривычного отсутствия качки и шума воды за иллюминатором. В саду, где мы завтракали, было уютно и отгорожено.

Только что завершилось плавание, связавшее мое прошлое с моим будущим. Оно длилось не долго и не коротко, ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы я освоился с кушитским языком и чтобы мой ребенок приготовился к рождению в этом мире. То, что происходило во мне самом, трудно давалось осмыслению. Казалось, я сам готовился к рождению, и предстояли трудные роды…

Мысли древнего мудреца, выражавшие когда-то мое состояние и оправдывавшие мою слабость и неуверенность: «Я не знаю, кто меня послал в мир, не знаю, что такое мир, не знаю, что такое я сам», – эти мысли я бы мог теперь перефразировать следующим образом. Я бы сказал: да, я все еще многого не знаю, но я больше не привязан к одному уголку Вселенной, и Вселенная не пугает меня больше, как пугала раньше: в ней есть ритм и порядок, которые, хотя и открываются всполохами и спорадически, но они говорят мне, что боль и страдание, и сама смерть не случайны и не бессмысленны. Они могут открыть нам дверь к новому опыту, если мы этого захотим. Это я уже твердо понимал, а все остальное я надеялся понять позже.

Снова и снова я благодарил Судьбу, Мировой Разум и Тита Хальского за двух моих друзей – Клич и Калама. В отношении меня Клич и Калам были людьми, которых в моем старом мире называли самоотверженными и жертвенными, хотя оба эти слова не описывают сути дела, потому что для того, чтобы отдавать мне все, что они имели, им не нужно было ни зачеркивать себя, ни жертвовать чем-либо. Это было их природой – сколько бы они ни отдавали мне, в них ничего не убывало. Иногда они казались мне слишком прямолинейными, не умеющими хитрить и обманывать, но им и не нужно было прикидываться кем-либо, а глубину их мне не дано было измерить. Иногда мне казалось, что они живут совсем на ином плане и только внешне находятся со мной. Иногда я даже начинал думать, что экспедиция Калама – это не что иное, как сценарий, созданный Титом для моего образования. О многом я старался просто не думать.

Первая прогулка по Тахарату
В сопровождении Бобчина и Добчина мы с Каламом отправились на нашу первую прогулку по городу. По совету Виренеи, Клич в этот раз осталась дома. Скоро я понял, как правилен был данный ей совет воздержаться от этой прогулки.

Город Тахарат с первого взгляда производил тревожное, я бы даже сказал пугающее впечатление. В то время как Халь утопал в зелени, а его приветливые белые домики напоминали собой средиземноморские курорты прошедших столетий, архитектура Тахарата казалась аскетичной и даже мрачной. Дома стального оттенка как будто уносились вверх, но это движение где-то останавливалось и ломалось, как будто архитекторам недоставало сил и устремленности в их порыве. Улицы были большей частью узкими и темными, по ним ездили запряженные лошадьми коляски и телеги, а также уродливые автомобили, дымившие как паровозы.

Едва мы вышли из калитки Лингвистического Центра, на нас налетел человек в каске и голубых трусиках и, не извинившись, помчался дальше. Мы оглянулись и увидели несколько других бегунов в таких же нарядах, которые стремительно неслись по улице в различных направлениях.

На первом же углу нас окружило трое попрошаек, требуя у нас денег, причем выглядели они вовсе не как люди, нуждающиеся в подачках. Бобчин и Добчин отогнали попрошаек словом «кум-кум» и посоветовали нам впредь также пользоваться этим словом, когда нам будет нужно избавляться от назойливых прохожих. Попрошайки от нас отстали, но через минуту нас обступила такая же группа, и мы отделались от них, повторив волшебное слово «кум-кум», и так продолжалось в течение всей нашей прогулки.

Вскоре мы вышли на центральную площадь с памятником отцу-примирителю народов ар-Кади и увидели странную картину: два десятка людей, разместившихся по всему периметру площади, замерли неподвижно в позе, повторяющей позу человека на пьедестале, а так как каменный истукан был изображен стоящим с полусогнутыми коленями, это делало положение копирующих его позу людей настоящим мучением. В ответ на наши удивленные взгляды и возгласы, Бобчин и Добчин по очереди начали нам объяснять происходящее:

Бобчин: Эти люди взяли на себя обеты, или «тахары», и должны их исполнять.

Добчин: Самые простые из этих «тахар», не требующие воображения, это быстрый бег, попрошайничество и подражание позе отца-примирителя народов.

Бобчин: Дело в том, что усмиряя свою гордыню, ар-Кади все это лично практиковал: много бегал, просил милостыню у прохожих, не имея в этом нужды, и долго стоял на полусогнутых коленях.

Добчин: Все эти люди также имеют в виду совершенствование, самоуничижение и следование высоким моделям, потому никто в городе не берется их осуждать, однако далеко не все им подражают.

Бобчин: Многие придумывают более тонкие и более изощренные способы очищения, и некоторые достигают в этом деле поразительных результатов.

Добчин: Страсть к очищению захватывает все большее количество граждан нашего города, но она никогда не приводит к разногласиям и не порождает гордыню.

Обходя живые статуи, уклоняясь от бегунов и отгоняя от себя попрошаек при помощи магической формулы, мы двинулись дальше.

Вскоре мы подошли к площади Четырех Ветров. Как и в Хале там возвышались Храмы Ветров, и нематериальный вихрь между ними нес сотни людей по причудливой орбите, свободной от силы гравитации земли и подчиненной иной более властной силе. Мы вошли в этот поток и отдали себя радостному вихрю, поднявшему нас над землей и закружившему в небе. Когда мы опустились на землю и, сойдя с площади, вновь оказались на улице, Калам прочитал нам в переводе на кушитский знаменитое место из Пятой Песни «Божественной комедии» Данте, где мрачный вихрь кружит в аду сонмы страдающих душ:

Как журавлиный клин летит на юг,
С унылой песнью в высоте нагорной,
Так предо мной, стеная, несся круг
Теней, гонимых вьюгой необорной.

И как скворцов уносят их крыла,
В дни холода, густым и длинным строем,
Так эта буря кружит духов зла
Туда, сюда, вниз, вверх, огромным роем;

Им нет надежды на смягченье мук
Или на миг, овеянный покоем.
И я узнал, что этот круг мучений
Для тех, кого земная плоть звала,

Кто предал разум страсти вожделений.[1]

– Сила, которой мы отдаемся с радостью, противоположного свойства, – заметил он. – Она не разделяет, а объединяет тех, кто сделал внутреннее возрастание своей сознательной целью. Там ветер гнетущей безнадежности – здесь ветер предчувствия блаженства «халя-по-ту-сторону-любого-халя». Тот вихрь ослепляет человека темной силой страстей, этот же поднимает вверх к смыслу и назначению Всего. Он несет нас на головокружительной высоте, и от радости единения и полета захватывает дух. Это – радость бытия, но бытие это не страстное и самодостаточное, оно уверенно обнимает все, что можно обнять, соединяясь с высочайшим Замыслом и Смыслом.

Слова Калама радостно ложились в мое сердце. Я был счастлив, постигая смысл и замысел Всего, и понимая: все, что раньше казалось мне несправедливым, бессмысленным и неисправимым, осмыслено и оправданно, а участие в претворении этого Смысла требовало от меня напряжения всех моих сил и способностей. Можно ли желать для себя чего-нибудь лучшего?

Наше продвижение в глубину городских кварталов с каждым шагом становилось все труднее, потому что нам приходилось преодолевать все новые и новые препятствия. То это были идущие нам навстречу плотные и густые поющие процессии, то круговые, овальные и многоорбитные человеческие вихри, подобные тому, в котором мне довелось уже летать и кружиться в Хале и который кружил также и в Тахарате между Храмами Ветров, то это была запрудившая перекрестки и площади толпа, зачарованная речами проповедника. Нам приходилось каждый раз останавливаться и, выяснив у Бобчина и Добчина смысл происходящего, а также посмотрев на то, что в этом месте делалось, и послушав, что там говорилось или пелось, совершать затем глубокий обход или же совсем уходить с намеченного пути, траектория которого была известна лишь нашим гидам.

Естественно, язык, на котором говорили тахаратцы, был предметом нашего особенно пристального интереса. С первых же услышанных мною на улице слов, к великой радости, я убедился, что я все или почти все понимаю. Только изредка проскальзывали одинокие слова и обороты, неизвестные мне, основной же речевой поток был для меня не новостью, и я даже мог уловить особую тахаратскую ритмику и рисунок, связанные с общей настроенностью тахаратцев на преодоление тех ограничений, которые были мало заметны в климате Халя.

Также как и в Хале, я иногда слышал здесь и совсем другой язык, легкий и прозрачный, как ветер. Я сразу же догадался, что это был прото-иранской язык, и Калам подтвердил мою догадку. Для него, как и для Клич, этот язык был родным и знакомым с детства. Я же только догадывался, что в живых пластах его символов и палитре оттенков таились огромные возможности глубинных интуиций.

«Кушитский язык – это язык идей и вещей, а прото-иранский – это язык ветра», – когда-то сказала мне Клич в ответ на мой вопрос о языках. Я вернулся в Лингвистический Центр с твердым намерением постичь прото-иранский язык.

Капризы филологии
Всякое знание есть знание того, что человек видит в самом себе. Другой человек смотрит на то же самое со своего угла. Третий смотрит из еще одного места. Кто из них ближе подошел к истине? Вполне возможно, что истина не имеет никакого отношения ко всем описаниям. Истина молчалива, она не дается разговорчивым.

Для того, чтобы овладеть языком символов нужно на время отказаться от языка идей и событий. Нужно покинуть место, где живут вещи и идеи, нужно пренебречь идеями и вещами, и тогда в мареве оттенков и отзвуков может возникнуть искомое знание. Но может и не возникнуть. Символы скрытны и темны. Они лишь по видимости просты.

Изучать прото-иранский язык нужно было осмотрительно и вовсе не прямолинейно. Это мое ощущение подтвердила и Клич, когда я поделился им с нею.

– Символы нельзя видеть старыми глазами. Нужно вырастить себе новые глаза.

Я решил посоветоваться с Беней Сном и, конечно же, с Каламом.

Калам сказал:

– Символы – это кирпичи мифа. Если вжиться в миф, символы откроются изнутри. За ними стоит вся история Вселенной, весь опыт прошлого и будущего.

Беня Сон сказал другое:

– Никто не знает, как обучиться прото-иранскому языку. Понимать и говорить на нем люди начинают мгновенно. В Тахарате есть один человек, который может вам в этом помочь. Главное войти с ним в резонанс.

В результате этих разговоров и размышлений я понял следующее. Язык это покров реальности, и по мере того, как покров этот истончается, реальность просвечивает сквозь него такая, какая она есть. И тогда это уже не Иллюзион с Богом-фокусником или Богом-обманщиком, а Вселенная, наполненная смыслом и созданная для решения определенной сверхзадачи. Бог – это живая тайна и задача Вселенной. Близость к Богу – это близость к той задаче, в решении которой слепо участвуют и былинка, и ящерка, и Солнечная система, и человек. Наша главная забота – снять покровы, закрывающие эту тайну так, чтобы между нами и тайной оставалась тончайшая кисея, то есть язык, ее уже почти не скрывающий. Такая преграда, которая тоньше кожуры финика, уже не преграда, а дверь. Вот что такое прото-иранский язык, который мне предстояло постичь.

Больше того, в пространстве этого языка исчезал конфликт между Богом-тираном, создавшим Вселенную сна и воронку Времени, и Богом-по-ту-сторону-Бога, или, что то же, Ветром-по-ту-сторону-всех-Ветров, о котором писали великие визионеры прошлого и настоящего. Этого конфликта, собственно, уже нет в санскрите, где каждый из этих двух Богов занимает подобающее ему место. Он возник в страстном поле, созданном древними семитскими языками и теми новыми наречиями, на которые эти языки наложили свою печать.

Трубач и змеи
На другой вечер Беня Сон повел меня к человеку, который мог мне помочь овладеть прото-иранским языком. Господин Сон сказал, что этого человека зовут Клеанф и что он обитает в трущобах.

На этот раз в свете редких фонарей город показался мне еще более причудливым, чем вчера. На площадях горели костры, бросавшие мечущиеся тени на дома и глухие ограды. Тут и там глухо звенели колокола и раздавались протяжные распевы, полные тоски и томления. Около часа мы шли по городу, проходя через толпы попрошаек, танцоров, ораторов и демонстрантов.

Наконец, мы подошли к полуразрушенному дому, откуда выскочило несколько свирепейшего вида псов, приветствовавших нас оглушительным лаем. Беня Сон утихомирил их одним лишь словом, после чего мы вошли в пролом стены и начали продвигаться вглубь строения по шатким мосткам, изредка перепрыгивая через ямы и обходя нагромождения отбросов на нашем пути. Потом мы долго спускались по узкой лестнице почти в полной темноте. Собаки, тихонько скуля, шли за нами следом. В тусклом свете, проникающем в помещение из дыр в крыше и стенах, мы видели шевелящиеся тени, слышали шепот и вскрики, но были это люди или какие-то другие существа, невозможно было разобрать. Темнота сгущалась, и двигаться становилось все труднее. Спуск закончился.

Внезапно ударил тонкий луч света, зазвучала какая-то музыка, пространство раздвинулось, и перед нами оказалась группа людей, сидящая полукругом в арочном зале, похожим на амфитеатр. Сидящие были обнажены по пояс, грудь, шея и туловища их были окольцованы шипящими змеями. Содрогнувшись от ужаса, я не знал, бежать ли мне или ждать развития событий. Взглянув краем глаз на спокойно стоящего рядом Беню Сна, я собрал все свое мужество и не тронулся с места.

Перед нами вдруг оказался молодой человек отрешенной внешности, игравший на трубе. Мы с Беней Сном уселись рядом с другими. Собаки также уселись и уставились на трубача. Я не знаю, что он такое играл. Мы ведь пришли, когда игра уже началась. Сначала я слышал хрипы и вздохи, потом я перестал слышать какие-либо звуки, но почувствовал, что меня окольцовывает огромная змея. Жуткое шипение ее раздавалось у самого уха. Я сидел неподвижно. Страх исчез. Я слышал, как из меня уходит все наносное; мое тело и обвившая его змея были вне меня – мною остался лишь стержень, голый и гладкий как меч. Я за него не боялся, остальное меня не интересовало.

Раньше мне не раз доводилось слушать музыку, и каждый раз я мог только какое-то время следовать за ней. После этого я ее терял, а потом снова ловил ее и плыл вместе с нею, и так снова и снова. Тут же в полутемном арочном зале мой внутренний стержень и был этой музыкой: мы были с ней одним, и я из нее не выпадал. Всякая длительность исчезла, вместо нее была чистая пластика, и эта пластика была мною. Мое «Я» гнулось, тянулось, скользило, поднималось и опускалось. Вселенная была мной, и у нее не было множественности. Это был чистый поток реальности.

Я очнулся на улице, у меня слегка кружилась голова. Нас окружали четыре знакомые собаки, как мне казалось, смотревшие на меня заботливыми собачьими глазами. Рядом со мной был Беня Сон, который что-то мне говорил. Я запомнил некоторые его слова: «Миф – это рассказ об истинном событии или переживание его. Богами являются Озирис и Зевс, а намеком на них служат жук, змей и коршун. Реальность безoбразна, а символ иносказателен. Нужно изощрить свой дух до предела и сделать шаг от символа к реальности. Это сейчас и случилось». Я понимал Беню Сна, однако понять, что мне сказал Клеанф, игравший на трубе и усмирявший змей, и что со мной произошло, я еще не был способен.

Чиновники и их жены
Калам, Клич и я отправились в гости к нашим попутчикам по пакетботу: господину и госпоже Та, господину и госпоже Ха и господину и госпоже Рат. Дом, в котором они жили, как и Лингвистический Центр, находился в зеленой зоне, где не было типичной для Тахарата устремленной ввысь и надломленной архитектуры. Среди деревьев и кустов стояли небольшие домики, и в одном из них нас принимали наши попутчики.

И на нашем судне компания эта казалась мне очень тесной, здесь же они и вовсе выглядели одной семьей. У себя дома они были еще непринужденней, чем во время плавания. За угощением речь шла о множестве разных предметов. Дамы наперебой расхваливали мой кушитский, утверждая, что он у меня безупречный и идиоматический, однако я не подавался на лесть, прекрасно зная все свои недочеты. Когда же они попросили нас поделиться своими впечатлениями от Тахарата, мы с Каламом с некоторым смущением рассказали о своих прогулках по городу и упомянули о моем визите к Клеанфу. Оба мы признались, что не совсем понимаем динамику городской жизни, которая кажется нам хаотичной и надрывной. Мы чувствуем разные состояния у отдельных групп людей и не понимаем, как они между собой соотносятся.

Чиновники и их жены слушали нас с большим вниманием и халем. Господин Та, старший из трех чиновников, объяснил нам, как он понимает основной принцип тахаратской жизни. Он сказал:

– Остров Халь комплектуется людьми, выпавшими из Щели, и их потомками. На контрасте с условиями их жизни до выпадения, Халь больше всего дорожит спонтанной радостью бытия (халем), в то время как Тахарат решает практическую задачу другого уровня: готовит человека к штурму последних вершин. Поэтому здесь так актуальна динамика борьбы и преодоления. «Тахарат», как известно, означает «очищение», но у этого названия есть и другие значения: «выход», «прорыв» и «штурм». Все те экстравагантности, с которыми вы столкнулись в Тахарате, лишь внешние признаки общей тяги к преодолению своей конечности и любви к вечности. За этим стоит не всегда сгармонизованный порыв к свободе.

Помолчав он добавил:

– Халь – остров созерцателей, Тахарат – остров борцов. Однако, сколько на этих островах людей, столько существует видов созерцания и борьбы и форм их сочетания. Всё это вовсе не лежит на поверхности.

Напоследок он нам сказал:

– Вы все относитесь к разряду искателей, а не созерцателей, и потому вас притянул к себе остров Тахарат. Теперь ваше будущее зависит от того, найдете ли вы здесь для себя достойную задачу. Если найдете, вы останетесь на Тахарате. В противном случае вы отправитесь дальше на поиски себя и своей истинной родины.

На мой вопрос об общественном устройстве Тахарата с удовольствием ответила госпожа Та:

– У нас на острове консульское правление. Мы и наши мужья являемся правителями Тахарата. То, чего не замечают мужчины, видим и исправляем мы, а они, наоборот, восполняют нашу близорукость. Аппарат чиновников в нашем распоряжении очень невелик, тахаратцы охотно делят с нами труды по управлению островом, рассматривая это как своеобразную «тахару». Как и на острове Халь, у нас нет серьезных социальных трений или конфликтов, потому что наше внимание поглощено не установлением сомнительной социальной гармонии, а преодолением своей ограниченности, или конечности. Как и Халь, мы являемся «цивилизацией подъема» или «прибыли». Однако в нашем архипелаге есть и «цивилизации спуска» или «ущерба», и вам еще предстоит с ними столкнуться.

На другое утро был намечен отъезд в горы Талахара, однако нам пришлось отложить его из-за Клич. Она сидела в кресле, подобрав под себя ноги, и смотрела на меня своими серыми любящими глазами. Ее тело прислушивалось к шевелению в ней маленького тельца нашего ребенка, а ее взгляд был направлен на живую душу, еще не отделившуюся от нее самой.

Ей пришло время рожать, и Беня Сон вызвал для нее из города опытную акушерку Ойле. Та пришла, увела Клич в ее комнату и затворила за собой дверь. Пару раз туда входила и оттуда выходила Виренея Сон. Мы с Каламом кружили вокруг этих дверей и прислушивались к звукам, доносящимся из комнаты Клич, но там было тихо, очень тихо. Иногда нам казалось, что мы что-то оттуда слышим, но это было ни чем иным, как стуком передвигаемых стульев. Я мысленно посылал Клич силу и любовь и слышал ответные импульсы ее благодарности. Калам, у которого никогда не было своих детей, был трогателен в своей заботе о Клич и обо мне.

Ближе к полудню у Клич родился ребенок, мой сын.

Посещение Евсегола
Общество схимников, собравшаяся вокруг своего патриарха Евсегола, жила в пещерах в горах Талахара, пренебрегая неудобствами, и проводила время в созерцаниях и пьянстве. Поговаривали, что время от времени камни падали на них с потолка их пещер.

Избранная публика из Тахарата, художники, философы и литераторы, наезжала в горы из города, чтобы лично участвовать в тайнодействиях у костра и в темных уголках пещеры. Сам Евсегол был угрюмым мизантропом и инициатором бескрайних попоек. Он пел под гитару мрачные песни собственного сочинения и был непререкаемым знатоком алхимии и древних языков. По свидетельству экспертов и среди них Бени Сна Евсегол нес в себе мощный сгусток духа, а черная ругань, с которой он обрушивался на своих посетителей, способствовала их скорейшему очищению.

К нему мы и отправились с Каламом в одно прекрасное утро.

Мы ехали в коляске на запад. Всю ночь шел дождь, и утреннее солнце отблескивало тысячами радостных бликов, слепивших нас из луж, от гладких полированных граней скал, мокрой травы и листьев кустарника. На передке сидел бодрый тахаратский кучер, и колокольчики на нашей коляске весело звенели. Хорьки и тушканчики, напуганные этим звоном, пускались от нас наутек, прятались за кусты и за камни и замирали там, дрожа своим маленьким тельцем и думая, что мы их не видим.

Я ехал и думал о том, что у меня нет своего дома, но есть Калам, Клич и ребенок, и что они – моя опора и предмет моей любви и заботы. Позади была длинная и однообразная жизнь, прожитая в городе Дуракине, и краткое пребывание в городе Халь, изменившее мои обстоятельства. И еще – было долгое морское путешествие из Халя в Тахарат, по важности и насыщенности равное всей моей прежней жизни. В Хале мне снился город Дуракин, в Тахарате мне снился город Халь, когда-нибудь мне приснится эта поездка в горы Талахара. А пока – разворачивается путешествие в горы за новыми впечатлениями, которые могут открыть мне смысл моего пути…

На развилке, где дорога наша сворачивала, нас обогнал экипаж, в котором сидела решительного вида женщина и три вертлявых молодчика. Их коляска также повернула в сторону гор, и я подумал, что мы с ними еще сегодня встретимся. Встретились мы через десять минут, когда догнали их на горной дороге: у их коляски отлетело колесо, но все обошлось благополучно: путники отдыхали, а их кучер ремонтировал коляску.

Мы с Каламом вышли из своего экипажа и предложили им место в нашей коляске, но они нас заверили, что в этом нет надобности, так как ремонт колеса уже приближался к концу. Мы познакомились: путники оказались тахаратскими литераторами, а женщина решительного вида была покровительницей наук и искусств.

Калам задал ей вопрос:

– Что вы скажете о Евсеголе? Вы ведь, кажется, тоже направляетесь к нему?

Дама ответила тоном, исключающим возражения:

– Евсегола можно только любить – безумно, абсолютно, отчаянно любить. Все остальные формы оценки и восприятия осыпаются в прах. Если вы не знаете, что такое любовь, и не готовы умереть за нее, не ездите к нему.

От Тахарата до пещеры Евсегола был день пути, но дорога в горы была извилиста и опасна. Наш кучер знал свое дело, и лошади его слушали. Большую часть пути мы ехали по живописному ущелью вдоль горных речек, скал и обрывов, изредка попадая в зоны густого тумана или оказываясь в подножье водопадов, с грохотом разбивавшихся на тысячи водяных искр. Иногда наш путь проходил по горным плато, поросшим густыми травами и мелким кустарником, но дорога здесь была бугристой и ухабистой. Трудности пути компенсировались яркими красками горных пейзажей.

Через какое-то время коляска с литераторами и решительной дамой снова нас обогнала и скрылась за поворотом. Быстро стемнело, но взошла большая круглая луна, причудливо освещавшая окрестности. Я слышал как задул лунный ветер, и в ответ ожили и затрепетали ночные цветы и заросли густого кустарника вдоль дороги. Мы подъехали к входу пещеру и вошли в просторное помещение, пахнущее дымом и прелью.

Посреди пещеры горел костер, справа от него на расстеленных шкурах сидела группа людей. Тут же находилась решительная дама и трое ее спутников из Тахарата. Все были изрядно пьяны и подпевали Евсеголу, человеку с резким скрипучим голосом, метавшему искры из своих полумертвых глаз, который руководил нестройным хором, певшим что-то из пиратского репертуара:

Солнце между реями крутится едва,
Там на горизонте золотые острова.
Пенистые взрывы, черная вода,
Киль наш оплела морского бога борода.
Мы плывем вдали от всяких берегов,
Проплывая трупы затонувших облаков.
Забирайте, люди, ваши города,
А нам нужна лишь пена да соленая вода[2].

Нам предложили крепкого питья, от которого мы не отказались: после целого дня в тряской коляске хотелось поскорей обрести некоторый халь. Вскоре мы уже подпевали вместе со всеми:

Забирайте, люди, ваши города,
А нам нужна лишь пена да соленая вода.

Это была нормальная пьянка, как две капли воды похожая на те, участником которых я не раз бывал в Дуракине. Стоял невообразимый гул: все говорили и никто никого не слушал. Потом вскочил Евсегол и, брызгая слюной, – трудно было в это поверить! – стал обкладывать всех присутствующих, а заодно и отсутствующих архаичным матом на натуральном русском языке. Классический язык и экстремальная символика обращения возымели действие на собравшихся, и внимание присутствующих обратилось к оратору. Тут он резко сменил тему и, прерываемый изредка репликами поклонников, сказал буквально следующее:

– Господа говнюки и госпожи проститутки. То, что я имею вам сказать, на самом деле вам не поможет, ибо в пространствах Большого Иллюзиона, вы были, есть и навсегда останетесь дебилами и ничтожествами. Чтобы перестать ими быть, вам нужно для начала децентрализовать ваши, с позволения сказать, мысли и «извратить» ваши души. Нужно похоронить древо добра и зла и раз и навсегда отказаться от дебильного халя хальцев и идиотической «тахары» тахаратцев, не говоря уж о примитивной магии «теле-еле» кудратцев. Тогда может появиться что-то стоящее…

– Например?

– Например, может возникнуть глубинное брожение, способное разорвать путы вашего восприятия.

– Что случилось с нашим восприятием?

– Вы верите в фундаментальность окружающей вас реальности и отталкиваетесь от раздробленности вашей психики. Вы не видите иллюзорность того, что вы считаете реальностью. Вас переполняет горючее вещество, ответственное за вашу пассивную воспламеняемость по всякому поводу и за вашу безвольную центробежность. В вашей пассивности и пустоте вы ведете спровоцированную жизнь, отдаваясь любому мимолетному ветру. Вы не способны на автономное желание, свободное от хальских или тахаратских конкретизаций. Вы не знаете, что такое гранатовый ветер и ветер, создаваемый взмахами шести крыльев Люцифера.

– Что же нам делать?

– Бунтовать – против самих себя и против Всего. Однако, как я уже сказал, вы не способны на радикальный бунт. С вами абсолютно бесполезно разговаривать. Поэтому я буду петь пиратские песни, и ни одна присутствующая сволочь не посмеет на это возразить.

Присутствующая сволочь раболепно смотрела на своего пророка, медленно впитывая его глубокие мысли. Сам Евсегол взял в руки откуда-то появившуюся гитару и, фальшивя, запел хриплым голосом очередную «евсеголовскую» песню. Закончив петь, он одним глотком выпил стакан дешевого коньяка и устало опустил гитару на пол.

На обратном пути в Лингвистический Центр Калам сообщил мне, что тахаратский этап нашей экспедиции подходит к концу и предложил готовиться к новому плаванию. Он сказал, что скоро пакетбот «Саха» должен зайти в нашу бухту за провизией, он-то и повезет нас дальше – на остров Кудрат. Слово «кудра» означало «состояние силы» и это было очень кстати, потому что после всех событий последних дней я чувствовал себя вконец вымотанным и опустошенным. Мне необходимо было собраться с силами. Я думал: преодолеть себя можно только опираясь на поднимающую нас силу, однако Калам сказал: «Сила нам нужна для того, чтобы еще острее почувствовать свою слабость…»

[2] Песня Е. Головина с измененной концовкой.

Глава 3: Плавание | Содержание | Глава 5: Новое плавание

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s