Глава 3: Плавание

Парусник «Саха»Шторм (рассказ Туэля)Начало путешествияПлавание продолжаетсяСтарая кожа змеиМои друзья и помощники

Парусник «Саха»
Как и говорил Калам, на пристани нас ожидало парусное судно “Саха”, готовое к отплытию. С замирающим сердцем я поднялся на палубу и ходил по нему от носа до кормы, разбираясь в конструкции, знакомой мне по старым гравюрам и музейным моделям, которые я любил в далеком детстве.

Это был классический пакетбот, трехмачтовое пассажирское судно, водоизмещением в 300 тонн, какие ходили по морям в 17-18-ом веках. Однако парус на нем был больших размеров, чем обычная бизань. Передний шкатор триселя крепился к сегарсам, одетым на грот-мачту, по которой они двигались вверх и вниз, а задние фордуны были поставлены на тали. Я боюсь, что читающий эти строки не все в них сумеет понять, если, конечно, в юности он не увлекался парусными судами, как увлекался ими я. Однако могу его заверить, что это было отличное судно и вовсе не старое, способное прослужить еще не один десяток лет!

Пока я любовался кораблем, Калам успел проводить Клич в ее каюту и послать одного из матросов за ее вещами. Его чемоданы были привезены на судно заранее. Кроме того, он переговорил со своими старыми знакомыми капитаном Фладдом и старшим офицером Туэлем. От них он пришел на мостик, где я стоял, радуясь легкой качке и попутному ветру, и осматривая Хальскую бухту в подзорную трубу. От свежего воздуха у меня захватило дух, я дышал и не мог надышаться!

Калам сообщил мне, что на судне тридцать матросов и столько же пассажиров, что дует попутный юго-восточный Эвр и что капитан Фладд приглашает нас вечером на ужин в свою каюту. Через два часа мы спокойно вышли из бухты Халя. Я стоял на носу корабля, наполненный халем, так же как наш парус был наполнен Эвром, а корабль нес нас навстречу непредсказуемому.

Капитан Фладд и старший офицер Туэль, с которыми мы ужинали в капитанской каюте в наш первый вечер, – ужин, кстати, был изысканный и прекрасно сервированный – оказались на редкость веселыми и остроумными людьми, знающими великое множество морских историй. Одну красивую историю, рассказанную Туэлем во время ужина, мне удалось позже записать, конечно, не без помощи Клич, моей спутницы и помощницы во всех моих делах. Вот эта история:

Шторм (Рассказ Туэля)

Однажды, когда мы шли из Тахарата в Кудрат на пакетботе «Надежда» и находились на траверзе мыса Гаттерас, с юго-запада на нас налетел шторм.

На судне было двадцать пять пассажиров и среди них художник по имени Мэт, ехавший с сестрой. Мэт вез с собой тяжелый плоский ящик в человеческий рост, с трудом втиснутый двумя сильными матросами в дверь его каюты. Художник не распространялся насчет содержимого ящика, и, разумеется, никто его об этом не спрашивал.

Шторм между тем приближался. В известной мере мы были готовы к этому шторму, так как погода уже некоторое время угрожающе портилась. Люки нашего пакетбота были задраены, багаж и все предметы внизу и на палубе надежно закреплены. По мере того как ветер крепчал, мы убирали паруса, и корабль несли теперь только контрбизань и фор-марсель.

Мы шли таким образом день и ночь – наш пакетбот во многих отношениях показал себя отличным мореходом, и мы совсем не набрали воды в трюм. Однако на исходе ночи ветер стал ураганным, наша контрбизань была разорвана в клочья, мы потеряли ход, и на нас обрушилось подряд несколько гигантских валов. Они увлекли за собой в море трех матросов, камбуз и почти весь левый фальшборт. Не успели мы придти в себя, как лопнул фор-марсель, но мы поставили штормовые паруса, и в течение нескольких часов наше судно продолжало благополучно продвигаться вперед.

Однако ураган не стихал и ничто не свидетельствовало о скором его прекращении. Ванты, как оказалось, были плохо натянуты и все время испытывали излишнее напряжение – в результате, когда уже светало и вся команда была вымотана до предела, корабль резко вильнул, а бизань-мачта не выдержала и рухнула на палубу. Более часа мы тщетно пытались освободить от нее судно, которое теперь подвергалось чудовищной боковой качке, а затем на корму явился плотник и доложил, что вода в трюме поднялась выше колен. В довершение всех бед выяснилось, что помпы засорены и ничего не откачивают.

Теперь на судне воцарилось отчаяние и смятение, однако была сделана попытка облегчить его, выбросив за борт весь груз, до которого удалось добраться, и срубив обе мачты. В конце концов нам удалось это сделать, но помпы по-прежнему бездействовали, а вода в трюме стремительно прибывала. Корабль наш был обречен.

Когда окончательно рассвело, ураган заметно стих, а с ним немного улеглось и волнение, и у нас появилась слабая надежда спастись в шлюпках. Тучи с наветренной стороны разошлись, и нас озарили яркие лучи солнца, – эта нежданная удача немного нас подбодрила.

Ценой невероятных усилий нам удалось спустить на воду вельбот, и в него погрузилась команда и почти все пассажиры.

Нас осталось двенадцать человек на борту пакетбота, включая капитана Фладда. Убедившись, что вельбот отвалил от судна, мы решились доверить свою судьбу кормовой шлюпке. Мы спустили ее без особых затруднений, хотя, когда она коснулась воды, волна лишь чудом ее не залила. На весла село восемь матросов. В эту шлюпку спустились Мэт с его сестрой, отказавшейся ранее сесть в вельбот и оставить на судне брата. Мэт в свою очередь не хотел спускаться в шлюпку, так что его пришлось связать и спустить туда силой. Последними в шлюпку спустились капитан Фладд и я.

Разумеется, в шлюпке почти не оставалось места, а потому мы могли взять с собой лишь несколько совершенно необходимых навигационных инструментов и немного провизии. Все наши вещи, кроме одежды, которая была на нас, остались на борту, и, разумеется, никто даже не помышлял о том, чтобы спасти хоть часть своего багажа. Как же мы изумились, когда, едва мы отошли от пакетбота, сидевший на корме шлюпки Мэт, которого теперь развязали, вдруг поднялся на ноги и спокойно потребовал от капитана Фладда повернуть назад к пакетботу, чтобы он мог взять с собой свой ящик!

– Сядьте, Мэт, – сказал капитан Фладд. – Мы опрокинемся, если вы не будете сидеть неподвижно. Ведь шлюпка и так погружена в воду по самый планшир.

– Ящик! – повторил Мэт, продолжая стоять. – Я говорю о ящике! Капитан Фладд, вы не можете… вы не посмеете мне отказать. Его вес… это же пустяк, сущая безделица. Заклинаю вас – вернитесь за ящиком!

Капитан, казалось, был на миг тронут отчаянным призывом художника, но его лицо тут же обрело прежнее суровое выражение, и он только ответил:

– Мэт, вы безумны! Я не буду вас слушать. Сядьте же, или вы утопите шлюпку. Что вы делаете? Держите его… Он хочет прыгнуть за борт!

И действительно, Мэт кинулся в волны, и, так как мы были еще совсем рядом с пакетботом, заслонявшим нас от ветра, ему удалось ценой сверхчеловеческих усилий схватиться за канат, свисавший из носового клюза. Минуту спустя он был уже на палубе и стремглав бросился вниз в каюту.

Тем временем нас отнесло за корму судна, и мы оказались в полной власти все еще бушевавших волн. Мы попытались вернуться к пакетботу, но буря гнала нашу скорлупку куда хотела. И мы поняли, что злополучный художник обречен.

От разбитого пакетбота нас отделяло уже довольно большое расстояние, когда безумец (ибо мы были убеждены, что он лишился рассудка) поднялся по трапу и, хотя это должно было потребовать поистине колоссальной силы, вытащил на палубу ящик. Пока мы смотрели на него, пораженные тем, что видели, он быстро обмотал ящик дюймовым канатом и тем же канатом обвязал себя. В следующий миг ящик с художником были уже в море, которое сразу же поглотило их.

Подняв весла, несколько мгновений мы с грустью глядели на роковое место. Потом мы начали грести и поплыли прочь. Больше часа в нашей шлюпке царило полное молчание. Наконец я осмелился прервать его:

– Вы заметили, капитан, что они сразу пошли ко дну? Признаюсь, когда я увидел, что он привязывает себя к ящику перед тем, как прыгнуть в воду, я потерял всякую надежду на его спасение.

– Они и должны были пойти ко дну, – ответил капитан, указывая на сестру покойного. – Однако, не исключено, что мы с ним скоро встретимся.

– Вы думаете мы утонем? – воскликнул я с ужасом.

– Напротив, – сказал капитан, – Однако, мы поговорим об этом в более подходящее время.

Нам пришлось перенести немало трудов, и мы едва избежали смерти, однако счастье улыбнулось не только вельботу, но и нашей шлюпке. Короче говоря, еле живые мы причалили к песчаному берегу напротив острова Роанок. Там мы разожгли костер и высушили свою одежду. Матросы наловили рыбы и испекли ее в золе. В конце концов нас подобрало судно, шедшее в Кудрат.

Каково же было наше изумление, когда среди пассажиров этого судна мы увидели маленького хрупкого Мэта, который очень обрадовался встрече со своей сестрой и рассказал нам, что с ним произошло.

Прыгнув в волны с ящиком, который он прижимал к себе двумя руками, Мэт почувствовал, что он не тонет, а, напротив, летит над поверхностью воды в сторону, откуда светило солнце. Вскоре впереди показалась земля, и несший его поток воздуха мягко опустил его вместе с его ношей на берег возле рыбацкого поселка на один из малых островков архипелага. Рыбаки дали ему пищу и приют, а потом отвезли его вместе с его грузом на проходящий мимо корабль, который шел в Кудрат.

Так мы и встретились с ним на одном корабле, и радости Мэта и его сестры не было предела. Под конец Мэт повел нас в свою каюту и показал нам большое полотно, извлеченное им из ящика. Это было аллегорическое изображение четырех потоков, правящих Большим Иллюзионом. Большой Иллюзион имел на картине вид человека, стоящего на Земле и держащего на себе Небо, а четыре вихря располагались в его туловище, образуя четыре спирали и одновременно свастики со сверкающим Центром. Вглядывание в картину создавало эффект головокружения и парения, а спирали властно втягивали зрителей в свою глубину и порождали редкий халь причастности и восторга.

Это приключение имело для меня серьезные личные последствия, – добавил в завершение своего рассказа Туэль. – Сестра Мэта стала моей женой и возлюбленной, и у нас растут мальчик и девочка.

Начало путешествия
В первые дни нашего плаванья стояла прекрасная погода, хотя, едва мы вышли из бухты, ветер неожиданно переменился и стал боковым – едва берег скрылся за кормой, задул Борей и продолжал дуть большую часть нашего пути. Впрочем, это никому не мешало: пассажиры были в превосходном расположении духа и весьма общительны.

С небольшой группой пассажиров я познакомился еще при посадке в Хале. Это были три пожилые пары, которые возвращались домой на остров Тахарат после визита в Халь. Их звали господин и госпожа Та, господин и госпожа Ха и господин и госпожа Рат. Узнав, что я иностранец, почти ничего не знающий об архипелаге Макам, они сразу же начали давать мне советы и обучать кушитской грамматике. Пожилые дамы наперебой закидывали меня кушитскими детскими прибаутками и считалками, утверждая, что без такой основы знание языка будет некачественным и абстрактным, в то время как их мужья, тахаратские чиновники, давали мне полезные практические сведения относительно гражданского устройства островов.

Клич познакомила меня с интересным молодым человеком, нашим спутником на пакетботе по имени Тит. С Титом она училась в художественной школе, но потеряла из вида и обрадовалась, встретив его на судне. Тит был одет во все белое, он был первый человек в белом, которого я встречал, и узнав символику расцветок одежды, я не мог им не заинтересоваться. Было в его лице что-то неуловимое и меняющееся каждое мгновение, чего я раньше ни у кого не встречал, и когда он говорил или просто смотрел на человека, казалось, он излучал поток радостного света.

Плавание продолжается
Наше плавание проходило относительно спокойно и размеренно. За все наше плавание мы не испытали ни одного серьезного шторма, и это даже начало меня беспокоить, пока Калам не объяснил мне, что штормовые ветры связаны с сильными страстями, которых в нашем случае ни у команды, ни у пассажиров пакетбота не наблюдается. Так что нам оставалось довольствоваться умеренной погодой и временами сильным ветром и короткими ливнями.
Шли дни, но я их не считал, отвыкая от механической привычки измерять время и тем самым подменять живую канву переживаний абстрактными часами, днями и неделями. Поэтому я не могу ответить на вопрос, как долго длилось наше путешествие на Тахарат. Оно было заполнено многими важными для меня открытиями и перестройкой на иные ориентиры. Кроме того, я интенсивно изучал кушитский язык и знакомился со своими спутниками – новыми и «старыми».
По ночам звезды необычных конфигураций зажигались на иссиня-черном небе. Калам называл мне звезды и созвездия и рассказывал о географии архипелага Макам. Оказывается, в этом мире земля, океан и небо вогнуты и образуют внутренность полого цилиндра. Нижняя часть этого цилиндра – это земля и вода, средняя часть это воздух, а верхняя – небо с планетами, звездами, Солнцем и Луной. Центром считается Полярная звезда – та же, что и на земле, – и весь небосвод вращается вокруг нее и равняется на нее. Землю образуют острова архипелага Макам, некоторые из них гористые, другие равнинные с широкими реками, но города у них все небольшие и ухоженные, и один не похож на другой. Карта архипелага извилистая и изрытая, и материков на ней нет. Больше того, острова располагаются не на одном, а на нескольких уровнях, однако, как такое возможно, я из объяснений Калама так и не понял.

Рано утром я выходил на палубу размяться и облить себя холодной морской водой. Это время обычно было самым чистым и звонким временем дня. Небо, как правило, было безоблачным, дул устойчивый боковой ветер, мимо по борту проплывали большие и малые острова архипелага. Я чувствовал себя во власти потока, которому радостно себя доверял.

После завтрака, который затягивался из-за уроков кушитской грамматики, которые хором давали мне милые жены тахаратских чиновников, я гулял по палубе с Каламом и Клич, беседуя о хальских нравах и обычаях. Постепенно картина жизни города Халь становилась для меня все яснее и полнее.

Я узнал, что город Халь управляется Коллегией Радости, члены которой ходят в белых одеждах и обладают властью над потоками халя. Именно они регулируют направление и энергию этих потоков, отводя от города разрушительные и тлетворные силы и обеспечивая жителей города светом, теплом, а также необходимыми предметами и продуктами. Халь делает все то, что в древних Афинах делали рабы, то есть производит товары и предметы потребления, а жители города могут при желании включаться в этот процесс и его усовершенствовать. Однако немалую роль в общем раскладе играет и то обстоятельство, что потребности у хальцев более чем умеренные и не перенапрягают хальные потоки.

Многие хальцы заняты в производстве и сельском хозяйстве, причем один человек производит товаров на сто или тысячу людей, получая за это вознаграждение золотом. Однако из-за избыточности гонораров горожане не находят для большей части этого золота применения. А поскольку накопление золота не имеет почти никакого смысла, в городе нет конкуренции, зависти и соперничества. Халь, то есть радость, оказывается производительной силой такой мощности и такого размаха, что вопросы экономики и производства оказываются отнесенными на задний план жизни. Как уже говорилось, в центре всей личной и общественной жизни находится совершенствование халя и стремление к Источнику халя. Это совершенствование происходит на путях наук и искусств, а также – самопознания, которое у хальцев является важнейшей областью деятельности.

С большим удивлением я узнал, что у хальцев нет нужды в конфликтах и борьбе, у них нет ни внутренних и ни внешних врагов, и хотя они знают, что в Большом Иллюзионе не все так гладко, как в их городе, это не мешает им благодарно и радостно жить, всем своим существом отзываясь на тайну благотворных потоков. В них нет той недоверчивости и жестокости, которые характерны для землян, они открыты для дружбы и преданности, но более всего – для самопознания и стремления к Истоку. Это общее стремление создает основу их близости: обращаясь к Истоку, они приближаются друг к другу и чувствуют себя одной семьей, хотя в своих внешних проявлениях соблюдают сдержанность и дистанцию в отношениях между собой.

А за всем архипелагом Макам присматривает троица Управляющих, которые ходят вовсе без одежды: Высокий, Равновысокий и Третий. Эти существа, появляются и исчезают на островах архипелага, однако обитают на другом небе, о котором обитатели Макама знают немного, но относятся к нему с благоговением. Вообще на архипелаге нет никакой абстрактной религии, как и нет почитания высшего существа или высших существ, а их общая религия ветра спроецирована больше вовнутрь и дает человеку стержень, а также форму спонтанности, высоко на архипелаге ценимой.

Эти сведения я получал и усваивал постепенно, пока наш корабль несся по морю, проходя мимо зеленых островов и скалистых берегов, заходя в тихие бухты с небольшими приморскими городами, не зная бурь и треволнений, казалось бы, столь обычных в морских путешествиях. Но, как я уже сказал, в морях архипелага не было бурь, разве что в тех редких случаях, когда они были вызваны внутренней необходимостью и выполняли известное предназначение.

Так спокойно проходило наше плавание, полное радостей и трудов. Я был счастлив оттого, что со мной неразлучно находились мой друг Калам и моя возлюбленная Клич. Я жил легко и без тревог, и каждый миг был наполнен трудами, музыкой и светом.

Можно ли жить, ни о чем не тревожась и во всем полагаясь на своих друзей и незримых помощников? – спрашивал я себя. Оказывается, можно. Может ли человек быть счастливым так, чтобы это состояние не нуждалось в оттеняющем его несчастье? Может, может, может, – отвечал я себе. И я дышал и не мог надышаться морем и ветром, и халем.

Старая кожа змеи
Дважды во время этого плавания мне снился город Дуракин. Первый раз он приснился мне в ночь отплытия из Халя. Я помню лишь некоторые из своих снов, те, которые действительно посылаются мне неслучайно. Они либо объясняют мне случившееся, либо предупреждают об ожидающих меня переменах. Этот сон я запомнил до мельчайших деталей.

Тускло освещенный кирпичный погреб, широкие полки вдоль стен, на полках заколоченные ящики и тюки. По шаткой стремянке я поднимаюсь к люку в потолке. Стремянка качается, я едва удерживаю равновесие. Наконец, я добираюсь до потолка, с трудом приподнимаю дверцу люка. Усилие, еще усилие, и дверца отходит в сторону. Теперь нужно выбраться на поверхность. Я просовываю в люк руку и голову, но мое плечо не входит в дыру – люк слишком узкий. Я в отчаянии – что делать? Неожиданно в люк просовывается рука и вытаскивает меня наружу. Я смотрю и вижу перед собой Елуана.

Мы с ним стоим на 1-ой улице Машиностроения. Ледяной ветер крутит снежную пыль, а мы едва одеты. Вдобавок вокруг нас собирается стая собак. Собаки медленно нас окружают, вот-вот набросятся, но Елуан ничего не видит или не понимает. Он дружелюбно протягивает к одной из них руку, чтобы погладить. Я палкой разгоняю собак и веду Елуана за собой. Мы приходим в городской музей, поднимаемся на чердак и вытаскиваем из ящика пыльную стелу, испещренную полустертой клинописью. Неловкое движение, и стела падает на пол и разбивается на множество осколков. Елуан удивленно смотрит на меня.

– Эн ве пеш? (“Вы иностранец?”) – спрашивает он.

– Пеш ту, пеш ту (“Иностранец, иностранец”)! – обрадовано отвечаю я.

– Ве дур пу шет? (“Впервые в нашем городе?”)

– А тер пу нешем (“Да, и порядком ошеломлен”.)

Глянь, а это не Елуан: оказывается я разговариваю с Третьим.

– Здесь все зависит от вас, – говорит он мне по-русски. – Радуйтесь!

Я просыпаюсь, ничего не понимая.

Второй сон приснился мне недавно.

Я сидел с моим другом Василием в его квартире. Мы пили чай и разговаривали об умерших.

Василий рассказывал о девочке по имени Лиза, в которую он был влюблен лет в пятнадцать и которая умерла от туберкулеза. Они жили на даче в Подмосковье, Лиза целыми днями сидела в кресле, а он каждый день приносил ей полевые цветы и клал их ей на колени. И каждый раз, когда он уходил, она смотрела на него доверчиво и удивленно.

Рассказ Василия, еще не успел закончиться, как открылась дверь и в комнату, где мы сидели, вошла живая Лиза. На ней белая шаль, а в руке у нее букетик одуванчиков. Никто нам не говорил, что это Лиза, но это было ясно и так. В испуге мы вскочили со своих мест. Она – в детской юбчонке, на плечах у нее белая шаль, а на голове панамка. Глаза у нее широко открыты, но смотрит она отсутствующим взглядом. Подходит к столу, за которым мы сидим, кладет на него букетик и садится в кресло. Нам страшно, но мы продолжаем разговор как ни в чем не бывало. Василий продолжает рассказывать, обращаясь исключительно к Лизе.

– Когда умерла моя мать, – говорит он ей, – одни говорили, что она жива, а другие, что она умерла, но я не верил ни тем, ни другим. Мне было тогда 9 лет.

Я вижу, как Лиза медленно поворачивается ко мне и смотрит на меня холодными серыми глазами. Я понимаю, что должен говорить, и я ей говорю:

– Лиза, останься. Навсегда останься.

В ответ я слышу голос Клич, которая стучится в дверь каюты: «Николай, вы проспите завтрак. Вставайте».

В тот день я действительно проснулся очень поздно.

Мои друзья и помощники
Калам и особенно заботливая Клич были моими верными помощниками, я бы даже сказал – няньками, в этом плавании. Калам играл в отношении меня роль брата и наставника, он был предупредителен, прост и деликатен, не замечал мои нередкие промахи и терпеливо сносил мои бесконечные вопросы. Он всегда был готов помочь мне в затруднении, однако не всегда был уверен в себе, когда сталкивался с чем-то необычным.

Отношения с Клич были совсем иными: меня к ней неудержимо влекло, хотя, как мне казалось, это не было эротическим влечением. Ее также тянуло ко мне, я не мог в этом ошибаться. Клич не расставалась со мной ни на час: по утрам она учила меня кушитскому языку, а вечерами, когда чайки с криками низко кружились над реями, едва не задевая людей, мы с ней молча сидели на палубе, и мне казалось, что мы без остатка вмещали в себя море, небо и друг друга. Я мог раскрываться с нею так глубоко, как ни с кем больше. Рядом с ней я чувствовал себя безмятежно и радостно, она понимала меня так, как никто другой, а я узнавал в ней нечто пронзительно близкое и свое.

Еще в ресторане «Под вязами» в городе Хале я заметил, что понимание чужого языка зависит от отношения к человеку: то, что мне говорила Клич, я воспринимал намного яснее, чем то, что говорили мне другие безразличные мне люди. Я спрашивал себя: каким образом девушка на 34 года моложе меня, выросшая в абсолютно чужом мире и говорящая на чужом языке, могла вызывать во мне мучительное чувство узнавания самого себя? Как могло случиться, что мы с ней встретились? Я знал одно: наша встреча была предопределена всей моей жизнью и означала освобождение от коросты, которой была покрыта моя душа.

Клич и Калам воспринимались мной как органичные части меня самого, я понимал, что они посланы мне, а я послан им и что мы составляем некое нераздельное единство. В каком-то далеком прошлом или, что то же, на какой-то глубине, мы – одно целое, и потому здесь мы тянемся друг к другу и радуемся тому, что мы вместе.

С какого-то времени меня начала занимать мысль о том, в каком море мы плаваем и какое расстояние преодолеваем. Калам, когда я задал ему эти вопросы, сказал, что мы пересекаем пространство между спонтанной радостью бытия (халь) и усилиями, готовящими человека к штурму последних вершин (тахара). Расстояние между этими модусами бытия зависит от многих субъективных и объективных моментов, но прежде всего – от предрасположенности и от личной судьбы путешественника. Из слов Калама получалось, что Клич, я и он – все мы являемся попутчиками на этом отрезке путешествия, который связан с изживанием в себе стихийных элементов и обретением силы для новых фаз нашей судьбы.

Наш корабль «Саха» («Великодушие») давно уже был в пути, и путь этот не был простым: каждый день плавания приносил мне новые вопросы. Вокруг было море до самого горизонта и иногда острова – скалистые или покрытые травами и мхом. Море было каждый час новым, и все-таки оно было морем и только морем. Признаюсь, мне хотелось увидеть другое обличие этого моря, разделяющего и соединяющего миры, его реальную суть, а не просто пену и влагу, которая плескалась за бортом нашего судна. Я знал, что окружающий мир должен иметь иные и далеко не очевидные измерения. Точно так же, испытывая благодарность к моим друзьям и к людям, плавающим вместе со мной на этом судне, я догадывался, что все это не случайно и имеет какой-то особый дополнительный смысл. Однако, чем внимательней я вглядывался в происходящее и пытался угадать его иное значение, тем мучительнее был во мне внутренний разлад, связанный с догадкой об иллюзорности этих и вообще всяких событий. Под ними и за ними зияла тайна, к которой я не знал как подступиться, и это мучило меня нестерпимо. К сожалению, я не мог говорить обо всем этом с добрым и терпеливым Каламом, а тем более с Клич.

Разговор с Титом, молодым человеком в белой одежде, происходил в кают-компании нашего судна после обеда. Я уже отмечал в его лице неуловимое и меняющееся выражение, которого до него я ни у кого не встречал. Есть лица с настолько подвижной мимикой, что их невозможно запомнить как что-то определенное и одно. Здесь мимики почти не было, а изменчивость отражала какую-то тонкую и сильную вибрацию света, несущего радостный поток энергии и свежести. Красота – это и есть свежесть, не так ли? Потому юные особы обоих полов и кажутся нам почти всегда красивыми, что из них непроизвольно струится эта радость. У Тита это качество было доведено до высочайшего совершенства и внушительной силы.

Клич назвала Тита «человеком ветра» и сказала, что для того, чтобы стать «человеком ветра», нужно совершить путешествие Четырех Ветров или Четырех Сторон Света. Первая сторона – Юг, это Путь Змеи. Человек отправляется в этот путь, чтобы оставить свое прошлое, как змея оставляет свою старую кожу. Путь Ягуара лежит на Запад. На этом пути избавляешься от страха и встречаешься со смертью лицом к лицу. Север – это Путь Дракона, здесь ты учишься читать сердца и заключаешь союз с Божественным. И, наконец, Путь Орла – это Восток, полет к Солнцу и обратно к своему дому, где осуществляется твое видение собственной судьбы. Немногие совершают этот путь посвящения. Большинство останавливается на середине пути и довольствуется ролью целителей. Еще кто-то попадает в ловушку силы, становясь могучим магом. Путь свободы не для всех.

Того, что я узнал о Тите и что увидел в нем, было достаточно, чтобы при встрече с ним почувствовать некую робость. Однако робость эта растаяла, когда, говоря со мной, он снял с ноги одну из своих сандалий и, вдев в большую кривую иглу тонкую леску, стал его зашивать. Мы сидели за столиком перед иллюминатором, так что солнечный луч, проникавший в каюту, освещал его руки и лицо. Размышляя о том, как начать разговор, я решил узнать у него, что он думает об общем плане Большого Иллюзиона.

Меня давно занимал вопрос о том, что земляне сегодня именуют «окружающим миром», а в более просвещенные времена называли «майей», или «пестрым покровом реальности». Это и есть Большой Иллюзион, выскочить из которого всегда было главным дерзновением человека. Однако, как будто бы в насмешку над такого рода выскакиванием, выскочивший, или выпавший, оказывался каждый раз на соседнем Аттракционе. И хотя это приключение может иногда иметь развлекательный характер, а я знаю, что здесь возможны и большие неприятности, вопрос состоит в выяснении подлинной подосновы или последней тайны реальности. Это особенно важно, когда белыми нитками сшиты костюмы артистов, а за спиной у них обгорают декорации и проступает ржавая подкладка и паутинные отсеки кулис. Такова ситуация современного мира, пережившего себя и теперь донашивающего свои дорогие лохмотья. Это же я чувствовал и в отношении того пространства, в котором я очутился, «выпав» из города Дуракина. Но что это: шутка Режиссера или ухищрения Директора, которому не хватает средств на новые костюмы и фантазии для новых трюков?

Пока я говорил, Тит закончил свое шитье и, перекусив зубами леску, обул сандалию. Встал и походил по кают-компании, проверяя качество своей работы.

– Я не имею об этом даже самого отдаленного представления, – откровенно признался мне Тит и тут же перевел разговор на мою ситуацию. – Вы, Ник, оказались в поле внимания нашей Коллегии, как только появились в окрестностях Халя. Мне поручили вами заняться, и некоторое время я вас изучал. Должен вам признаться, что это именно я занимался устройством ваших обстоятельств и привел вас на этот корабль. Скажите, Ник, нет ли у вас ко мне каких-либо претензий или жалоб?

Заверив Тита, что его забота обо мне заслуживает всяческих похвал и благодарности, я лишь уточнил по какому принципу он привел ко мне Клич. Он ответил на это также простодушно, как и на мой вопрос о плане мироздания:

– Я смотрю в сердце человека и вижу, чего оно ищет. Этому я научился на Пути Дракона.

Я был покорён идущей от него вибрацией света, несущей с собой поток юношеской свежести. Однако мне не понравилось, что мной так бесцеремонно распоряжались, хотя бы даже и ради моей собственной пользы. Очевидно, увидев во мне некоторое беспокойство, Тит поспешно добавил:

– Нам положено читать человеческие сердца и определять личные обстоятельства и судьбы. В этом нет ничего обидного. А то, что вы видите меня, так сказать, в телесной форме, так ведь это, как вы выразились, просто-напросто очередной аттракцион. Или вы отказываетесь от своих слов?

Мне нечего было ему возразить, и, вежливо его поблагодарив, в гнетущем состоянии я отправился на встречу с Каламом и Клич. Они ждали меня на носу судна, там, где мы обычно встречали и провожали солнце.

Я шел и разговаривал сам с собой:

Чем это ты расстроен, Николай? Ты огорчен тем, что обстоятельства твоей жизни не складываются случайным образом, а несут в себе некий замысел, а значит являются чьей-то мыслью и заботой? Или тем, что кто-то видит тебя, тогда как ты сам не видишь себя и не хочешь видеть? Или тем, что кто-то читает твое сердце, а ты боишься в него заглянуть? Или просто тем, что кто-то вторгается в твою жизнь, а ты хотел бы, чтобы этого не было. Ты похож на мальчишку, которому помогли решить арифметическую задачу, а он сердится, что ему не дали решить ее самому. Но ведь ты не способен этого сделать. Ты прожил целую жизнь в бездействии и, признайся, ты рад тому, что тебя встряхнуло. Ну же, Николай, успокойся и будь благодарен за все, что тебе дается.

Мне было тяжело разговаривать с Клич и Каламом, как будто они были частью общего заговора, а между тем я прекрасно помнил их объяснения обстоятельств наших встреч. Калам говорил мне, что тем, кто приходит в их мир, на первое время предлагаются помощники, и что это большой халь – помогать новеньким. Он узнал обо мне от Елуана и пришел к нему, чтобы со мной познакомиться и подружиться, а идея взять меня с собой в экспедицию пришла к нему только во время завтрака. Клич же рассказала мне о своих угрызениях совести после того, как она и ее приятели оставили меня на улице Халя. Она была рада меня отыскать и пообещала всегда быть со мной. Так говорили мне Клич и Калам, и у меня не было оснований им не верить. И все же я шел к ним на встречу с тяжелым сердцем.

Я думал: человек хочет, чтобы правящий миром (и, следовательно, им) Разум был анонимен. В каком-то смысле легче иметь дело с безликим законом, чем с личным покровителем. Личность означает ограниченность, а ограниченность всегда предвзята. Мне было бы легче считать, что я случайно выскользнул в Щель и очутился в Хале, нежели знать, что за этими событиями стоит чья-то конкретная воля, пусть даже и дружественная. Нет, я не мог примириться с тем, что я услышал от Тита.

Мы встретились на корме судна. У Калама, как всегда, были свежие новости. Он сообщил нам, что наше плавание подходит к концу, и, по расчетам капитана Фладда, завтра утром наш парусник должен войти в бухту Тахарата. В связи с этим он должен меня предупредить, что на острове меня ждут сюрпризы. Мне будет предложено вступить на Путь Змеи. Человек отправляется в этот путь, чтобы оставить свое прошлое, как змея оставляет свою старую кожу. Я могу принять предложение или могу от него отказаться. Я могу формально согласиться и ничего не делать. Наконец, у меня есть возможность отказаться и встать на Путь Змеи. Все упиралось в мое решение, и зависело от моей предрасположенности. В этом смысле я был абсолютно свободен и абсолютно зависим от своей собственной подлинности, на которую никто не собирался посягать. Путь Змеи по сути дела и есть обращение к этой основе, ее освоение или овладение ею. Все это сообщил мне Калам и ушел собирать свои вещи.

Мы остались наедине с Клич, и она также сообщила мне новость. Оказалось, что она ждет от меня ребенка и должна родить примерно через две недели. Я был ошеломлен: сколько же продолжалось наше плавание – месяц, два или год? Господи, как далека от меня теперь моя прежняя жизнь и оставленный мной и почти забытый город Дуракин! Как быстро и неудержимо все меняется! На корабле «Великодушие», буквально на всех парусах, я несусь в неизвестность, ничего не страшась, сбросив, как змея, свою старую кожу. Что же сохраняется в потоке изменений и превращений?

В этот момент бледный солнечный шар, утративший свою дневную непримиримость, упруго коснулся полоски земли на самом горизонте и начал за нее опускаться.

Глава 2: Город Халь | Содержание | Глава 4: Остров Тахарат

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s