Затянувшийся камнепад,

или

Цветы поэзии в объятиях навоза

В своей недавней презентации Юра Проскуряков представил историю одного поэтического всплеска[1], участником которого ему довелось быть. Забегая вперед, отмечу, что каждый поэт рождается всплеском, а некоторые поэты сами порождают всплеск. Пушкин был порожден всплеском – рядом с ним сверкали другие поэты: старшего поколения, современники и друзья. Влияние Пушкина было глубоким и долговременным, но непосредственных последователей, не считая слабых подражателей, у его поэзии не было. То же можно сказать о поэтическом явлении, представленном Проскуряковым: непосредственного продолжения у названного явления не было, что же касается долговременного влияния, оно, на мой взгляд, возможно.

Чтобы продолжить эту заметку, я должен сначала обозначить явление, представленное Проскуряковым в его выступлении. Саркастическое обозначение, предложенное Проскуряковым – «трагические социалисты», – явно неудовлетворительно, а предлагавшийся другими термин «метареалисты» слишком расплывчат. Я бы все же, при всех известных минусах, остановился на «метаметафористах», так как в этом названии подчеркнуты и роль, и характер метафоры в поэтической практике поэтов упомянутого направления. Метафора, действительно, играла у них важнейшую роль и, более того, в ряде случаев это была метафора, отсылавшая в область особого трансцендентального взгляда на реальность или «мета»-созерцания. Лучшего обозначения пока что не найдено, и потому я принимаю его за рабочее название и двигаюсь дальше.

Далее, противопоставление цветов и навоза в заголовке моей заметки очевидно нуждается в оговорке. Для того, чтобы слегка смягчить неизбежную резкость, определим навоз как культурную инерцию любого данного исторического периода и спросим: для чего нужен навоз? Он кормит цветы, но он душит их в своих объятиях. «Когда б вы знали, из какого сора…» – писала Ахматова о цветах поэзии, имея в виду, конечно, и функцию их питания. Такой средой обитания и одновременно отталкивания, таким навозом была для поэтов метаметафористов советская литература, в которой некоторые из них стремились самоутвердиться. Известно, что невозможно самоутвердиться в навозе, не став навозом, чему человеческая история и, в частности, история литературы дала нам сотни иллюстраций. Однако поэту трудно отбросить надежду на чудо, на то, что фонтан останется чистым, на то, что навоз отступит и т.д. Но и на этот раз он не отступил и поглотил порожденные им и против него «цветы метамета», как он это делал от века. На то он и навоз.

Разделавшись наскоро с двумя предварительными задачами – определиться с названием представленного Проскуряковым явления и оправдаться в связи с употреблением слова «навоз» ,– я, собственно, сказал почти все, что хотел, об этом прекрасном в своих лучших проявлениях поэтическом всплеске. Я лично не узнал его как самостоятельное явление, когда в 1980 году друг Парщикова Василий Чубарь принес мне в Нью-Йорке мешок рукописей и, ничего не сказав, кроме: «это новые стихи из Москвы», навсегда исчез из моей жизни. Я узнал и признал этот цветок, когда в начале 1990-ых встретил в Москве Алексея Парщикова после его возвращения из Стэнфорда и перед новой эмиграцией в Кёльн, – это стало для меня радостным открытием, о чем свидетельствует включение стихотворений Парщикова в редактируемую мною тогда аудио антологию «Современной русской поэзии». Я не знал тогда, что пик парщиковской поэзии был уже в прошлом и что существование группы «метамета» закончилось давным-давно.

Теперь я бы хотел сказать несколько слов о другом всплеске, имевшем место на тех же широтах, но хронологически несколько ранее, – он завершился в середине 1970-ых годов, что совпало со смертью или эмиграцией его основных представителей. Для меня лично он закончился 30 декабря 1973 года. К этому времени Красовицкий отрекся от своих написанных ранее стихов и запретил их воспроизводить, Аронзон умер тремя годами ранее, Чертков, Бокштейн и Леонид Йоффе были уже в эмиграции, а с Анри Волохонским мы улетали в эту ночь в Вену одним самолетом.

Мы не были «метамета», хотя метафорой пользовались в полную силу, как, впрочем, и многие до нас. Чего, например, стоят метафорические стихи Красовицкого:

Пышна голубоглаза
пред ним стоит задумчивая ваза.
Он говорит, ее лаская груди:
ведь мы с тобой уже давно не люди…

и Бокштейна:

Восковое личико в окне.
За окном кирпичная ладошка.
Штык трубы с лицом помятой кошки
штейнеровской молится луне.
Шевелится потихоньку крыша,
словно плащ монаха, что под ней.
И страна, притихшая, как хвост межстенной мыши,
за диваном ждет чуланных новостей.

С родным навозом мы не флиртовали, отбрасывая его с порога, страдая от его удушающего смрада и уходя от этого смрада в раннюю смерть (Роальд Мандельштам, Леонид Аронзон ) или в эмиграцию – как внешнюю (Леонид Чертков, Леонид Йоффе, Илья Бокштейн, Виктория Андреева) так и внутреннюю (все остальные). Не было никакого заигрывания с репрессивной машиной официальной культуры, не было стремления пробиться в какие-то навозные ранги, никаких расчетов и надежд на сосуществование, зато всегда – конфронтация, нередко заканчивающаяся лагерями и дурдомами (Леонид Чертков, Илья Бокштейн, Валерий Дунаевский, Борис Козлов…).

Не были мы и группой, а было множество групп, так как возникали в разных местах и в разное время чуть ли не с конца 1950-ых. Мы были самостоятельным миром, находили друг друга, встречались и выпивали, но больше читали друг друга в самиздатных копиях. У нашей общности также не было названия, потому что у нас не было публичной жизни, хотя бы урезанной, как у поэтов метаметафористов.

Общей платформой «третьей» литературы была религиозно-мистическая доминанта, возможно, сначала расплывчатая, размытая, принимавшая со временем все более четкие формы, и то, что к концу 1960-ых Леня Йоффе укоренился в иудаизме, а Станислав Красовицкий с начала 1970-х яростно уничтожал свои стихи, написанные до его обращения в христианство, то, что Головин ушел в нео-дионисийство, а Бокштейн до конца жизни создавал поэтическую «библию» в форме супрематического романа – все это были проявления обозначенной мной доминанты. У нас впереди, безусловно, находилась лошадь, а телега поэзии была сзади, однако амбиции юности было нелегко укротить:

А я хочу шагать
Такой теневой полосой
Чтоб в сумерках богом стать
С длинной как дым рукой, –

писал Станислав Красовицкий в конце 1960-ых. Через почти двадцать лет ему еще более заносчиво «ответил» метаметафорист Илья Кутик:

И нет циферблата над нами.

Мы сами себе небеса.

У каждого из этих явлений была, несомненно, своя эстетика и свой диапазон формального новаторства, и все-таки как поэтов «третьей» литературы, так и поэтов «метамета» роднил, хоть и проявленный с разной силой тот отмеченный выше внутренний вектор, который отличает поэзию от версификаторства, каким бы талантливым оно не было. Можно было бы еще долго говорить о особенностях двух поэтических всплесков, но зачем повторять сказанное – кому нужно, тот найдет достаточно материала в Интернете, чтобы составить собственное представление о предмете.

Остается сказать несколько слов о не простой встрече двух поэтических всплесков. Она не произошла в 1980 году, когда Василий Чубарь привез мне в Нью-Йорк рукописи своих московских и киевских друзей, но уже через десять лет, встретив в Москве Алексея Парщикова, я услышал его стихи, и они сразу вошли в мою жизнь и мой поэтический опыт. Однако не было встречного узнавания нас как своих предшественников или современников – ни у Парщикова, ни у Левчина, ни до сих пор у Юрия Проскурякова. «Вы не были группой», – говорит Проскуряков, очевидно, считая это доводом в защиту своей позиции. Да, мы не были группой, хотя вокруг каждого поэта была своя группа, и мы знали о существовании друг друга, как это знают частицы одного поля, интуитивно, но безошибочно отличая своих от не своих. Так, прочитав еще до эмиграции стихи Эдуарда Лимонова, а в эмиграции – изобильно печатаемые в Штатах стихи Армалинского, мы не признали их ни своими, ни вообще поэтами.

Уже в эмиграции, в Нью-Йорке сначала у меня и Виктории Андреевой, а затем у разбросанных участников общего пространства возникло и укрепилось осознание общности, общего поля «третьей» литературы, в контрасте с «первой» – идеологизированной официальной советской литературой, и «второй» – идеологизированной анти-советской литературой, поддерживаемой западными спецслужбами. Нам удалось создать в Нью-Йорке журнал, антологию и издательство, и мы использовали все эти инструменты для утверждения и отстаивания «третьей» литературы.

Люди, плохо представляющие себе западные реалии, не отличают личную ситуацию издателей щедро финансируемых идеологических изданий от тех, кто издает журналы и книги на собственные скудные средства, не будучи включенными в системы субсидирования, рекламы и книготорговли. Им может казаться, и Рафаэлю Левчину казалось, что мы с Викторией занимались «безудержными самовосхвалениями», в то время как мы были одинокими голосами, заглушаемыми монотонным гулом радиостанций, издательств и университетов – многоголовой и многоголосой гидрой штатных пропагандистов «первой» и «второй» литератур, и просто пытались говорить, обращаясь к тем, кто нас мог услышать в этом гуле.

Наверное, отстаивая свой воздух и свое пространство в пространстве, оккупированном противоборствующими идеологиями, мы иногда горячились и срывались. Надеюсь, что за сорок лет, мелькнувшие с той поры, Аполлон простил нам этот грех, но обвальная история, в которой мы все сидим как в навозе, не признает ни вины, ни заслуг – она продолжает служить новым и новым поколениям фараонов и их приспешников, выстраивающих под себя культуру и поэзию. Сегодня для нее нет ни поэтов метаметафористов, о которых рассказывает Проскуряков, ни «третьей» литературы, которую отстаивали мы с Викторией Андреевой. На то и существует «культурная» политика, чтобы искажать историю, выпячивать то, что кому-то надо, и замалчивать иное. Но когда, наконец, закончится камнепад, а он непременно закончится, когда снова появятся зрячие поэты, а они неизбежно появятся, оценки и предпочтения публично восстановят «гамбургскую» гармонию, как была она частично восстановлена после падения Советских Монументов.

15.02.15

Москва

[1] 1976-1981 годов.

1 thought on “

  1. Уведомление: Воспоминания о всплесках | Сайт Аркадия Ровнера

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s