Этажи Гадеса

Этажи Гадеса

СмертьДетство уже далеко…Когда сойдет поток потопа…Опять сентябрь…Среди покатых стен я сторожу пески…Во мне сидит язык как штопор в пробке…Я живу в черном небе…Нет ни поэзии, ни Бога, ни меня… В степях Самуэра и АксаЯ восприятьем вовсе не глубокПерсефонаСверчокя император эмпиреи звона…Презрел Хемницер суету…Пока невесомая Арка…Так сказал мне приятель…Вот лампочка…Мы живы пространствами…Был лес густой такой густой…Самолюбив поток прозрачный…Демоны мрака, томить перестаньте поэта…Касыдая в комнату вошелЯ часто думаю морока…Закрыв глаза, я превратился в мышь…Я улыбнулся смехотворности несчастья…Второе послание жене…мы белые синицы…жизнь проходит проходит други…Ветеринарный РомансМожно ли голосом выказать пыл клавесина…Зловещий ритм усекновенья дней…Ночной сонетНас луна поедает…Жабо Сервантеса и букли Баха…ЗванкаЗоосадОкруга ПустотыЯ живу мучительно светло…Когда стремительно и круто…Когда накрапывает дождь…Играйте на бубнах…

Тропы

ПесняПрощание с МосквойНью-ЙоркВ далекой Англии«Андрюше»АнтибесЯйцаОда МареБестиарийМонолог МишиИз Дневника Трансцендентного ЭгоистаГаннибалЗастрявши в ДовереНи радостей, ни бодрых переменКирие ЭлейсонНью-йоркскую жару не перенестьПожалел меня гений МанхаттанаО ГосподиСтрана, раскинувшая над собой небо высокойПоэма о Грете (с Музыкой Антона Ровнера)

Нью-Йорк, Париж, Москва
1992

СМЕРТЬ


Смерть дщерью тьмы не назову я
Е. Баратынский

Кто говорит, что смерти нет,
являет глупость и упорство.
Ей отдавая свой скелет,
с ней не вступлю в единоборство.

Ей отдавая свой мешок
кишок и мышц, и сухожилий,
предвижу страх, предвижу шок,
но не терзаюсь: или-или.

Смерть, ты всему даешь предел
и оттеняешь смысл явлений,
иначе как бы поколений
существовал водораздел?

Развязываешь все узлы
иронией животворящей,
закапывая труп смердящий,
эвакуируешь тылы.

Ласкаешь тою же рукою
и подчиненного, и босса,
не пробуя на все вопросы
ответы принести с собою.

Одни завесы поднимая,
другие опускаешь ты,
не суетясь и понимая
гносеологию тщеты.

Твой безупречен глазомер,
успокоителен укус,
и верен в сутолоке вер
себе твой изощренный вкус.

Одень опаловое платье
и жемчуга тугую нить,
когда на быстром самокате
меня приедешь навестить.

***

Детство уже далеко.
Юность давно отмерцала.
Зрелость смущенно глядит
Старости тусклой в глаза.

Все, что имело придти —
ясно, светло и беспечно —
все обращается вспять,
прячется за горизонт.

Друг, где мы будем с тобой
лет через 10-15,
и не придется ли нам
снова вернуться сюда.

Где Баратынского тень,
тонкий флюид Аранзона,
где зачарованный сад
мантры лепечет во тьме,

там среди белых стволов
нежно-душисты поляны,
мудро-беспечный флейтист
там музицирует Пан.

Детство еще впереди.
Юность играет со мною.
Зрелость спокойно глядит
Вечности белой в глаза.

***

Когда сойдет поток потопа —
потоки подлости иссякнут?
когда с пружинного востока
придет Али, придет Христос?
какого ждать еще нам срока —
какого нового пророка,
когда придет судья с Востока?
что проку — миром правит пес.

Лгут губы, лжет язык и око,
и слово и молчанье лгут,
когда ж с пружинного Востока
нам вместо жалоб и упреков
рука его протянет кнут —
когда сойдут потоки слез?
что проку — миром правит пес.

Когда пойдет поток потопа
крутить над жерлом водостока,
куда нырнет корабль Европы?
откуда вынырнет утес?
о струях вечного потока,
о мощных молниях Востока
ашок узнает от ашока
и скажет: миром правит пес.

***

Опять сентябрь. Я снова болен
сомнениями. Я грущу.
Опять собою недоволен.
Себя теряю и ищу.

Опять осенние укоры,
что де костер опять чадит,
что время быстрое летит…
а за окном шумят моторы.

Опять поломы и провалы.
Века ползут, как самосвалы,
над ними птицы, облака,
под ними пятится река.

Приходят дни, уходят годы,
и как сказал хромой поэт,
цветов уж и в помине нет —
одни колючки и невзгоды.

С собою время унесет
и смех, и слезы, и упреки,
и нас с тобой, мой друг жестокий,
и этой книжки переплет

***

Среди покатых стен я сторожу пески.
Меня давно покинули живые.
Лишь поросль дикая да псы слепые —
товарищи моей тоски.

Нет капли влаги в коридорах лунных,
нет голоса — лишь вой да рык,
да изредка мой одичалый крик
разбудит дюны.

***

Во мне сидит язык как штопор в пробке
во мне слова — живые жала звезд
и рифы рифм
полифония гласных и согласных
каденции каскадов строк и строф
я ими пьян как чудом вихря ветра
ворвавшегося в бездыханность лета
поющего терзающего в клочья
траву деревьев паклю облаков
но я гляжу поверх голов оград
мне блики не мешают видеть небо
слова послушным клином птиц
взмывают
         падают шаги
и контуры огромного верблюда
чьи лапы уши бедра шея хвост
мозаика из маленьких верблюдов
сонорных альвиольных и шипящих
рокочущих поющих и свистящих
сведенных вместе прихотью творца
на миг встают предвосхищеньем чуда
которое приходит ниоткуда
и остается до конца

***

я живу в черном небе
между серых стен
и я жду в черном небе
перемен

стены серого холода
ползут на меня
а я жду в черном небе
не теряя времени
дня
временами мне кажется
меня нет
а в другое время —
свет

иногда я взлетаю
меня сносит поток
но увы не знаю
где закат
где восток

в черном небе потерян
среди серых туч
Господи помоги мне
кинь луч

слышу беззвучный голос
впереди
жди во тьме сколько нужно
не теряя времени
жди

Георгу Траклу

Нет ни поэзии, ни Бога, ни меня:
нас всех троих накрыла смерти простыня,
нас всех троих несет полуночный баркас,
и не мигая смотрит с неба синий глаз.
Куда нас сносит нас уносит смерть моя —
невозмутимая холодная струя.
Три силуэта коченеют на ветру —
к какому берегу прибьет нас поутру.
Над нами город наклонился и застыл,
безлюдный город наклонился и застыл,
многоголовый наклонился и застыл,
но корчились мосты,
как будто бы страдая,
их тень густая
обнимала нас,
когда нас увозил полуночи баркас.

***

В степях Самуэра и Акса
к подножью Великой Стопы
посланцы могучих ренаксов
идут по ведутам судьбы
их путь озаряют ночницы
Гоэма ведет их сама
в зеленых глазнице-ресницах
леснится прохладная тьма
что сбудется зают лишь Роки
и труден их крок неспроста
сбивают их с верной дороги
глухие болотные боги
ночными огнями в кустах

***

Я восприятьем вовсе не глубок,
могу принять лишь столько и не больше,
я знаю лабиринты городов
и деловую сутолоку улиц,
но не люблю их, разве в сумерки порой.
Людей и в сумерки я избегаю.
Дождь я люблю всегда
(особенно из-под навеса).
Бес в печени моей сидит и смотрит –
ждет оказий,
он автор многих безобразий,
и доживая жизнь, признаюсь,
не было мне жизни от него.
Все сикось – набекрень – наперекос,
и каждый час, как поезд под откос
летит, но видимость при этом остается.
Сам не пойму, откуда что берется.
Я не умею ничего поправить,
всегда испорчу, потому и не берусь,
смотри какая рифма: в небе Русь!
стихи мои не нужны никому,
и потому мне лень их даже править.

Персефона

По цветистому лугу
Возле Стикса-реки
Персефона гуляла
и нарциссы срывала
и сплетала венки
и свивала венки

за кустом притаившись
грозный Тартара бог
Персефону увидел
воспылал к Персефоне
и с собой уволок
и в Гадес приволок

Персефона в Гадесе
нарцисса бледней
задыхается стонет
убивается воет
среди дымных теней
среди длинных теней

говорит Персефоне
грозный Тартара бог
пей из чаши забвенья
и оставь сокрушенья
тот кто стонет убог
тот кто плачет не бог

Персефона не знает
что Плутону сказать
но сосуд отклоняет
меж землей и Гадесом
меж Гадесом и адом
продолжая страдать

и Деметра страдает
Персефону зовет
а зима свирепеет
луг под снегом немеет
и весна не идет
и весна не идет

слышит плач Персефона
то Деметра скорбит
и идет сокрушенно
подступает к Плутону
отпусти, говорит
отпусти, говорит

и тогда отпускает
Персефону супруг
и зима уступает
и весна наступает
и в цвету снова луг
и в цвету снова луг

по цветистому лугу
вдоль по Стиксу-реке
Персефона гуляет
но теперь она знает
дни весны сочтены
дни ее сочтены

Сверчок

а зимней музыкальной ночью
цвела поземка зрел миндаль
душа заглядывалась вдаль
и музыкой была метель
казалась вьюгой фисгармония
орган и клавишей ряды
сигары дымовые норы
и домовые коридоры

а музыкальная зима
сходила медленно с ума
цвела фиалка зрел миндаль
казалась вьюгой фисгармония
цвели на крышах антиномии
и анемоны и герань
смычок и флейта и гортань
я простудил вчерашний вечер
вы тоже не были на встрече
кого встречали? кто кого
но это впрочем ничего

бачками втиснулся в чуть приоткрытый
тоннель Василий Львовичем прорытый
и в ужасе отпрянул прочь:
глядела не мигая ночь
и без пощады тьма —
сводила медленно с ума

***

я император эмпиреи звона
имерии поющего закона —
секрет драпировальных мастеров
я самодержец тайного загона
я гений своего же эпигона
и демиург задумчивых миров
к себе ли я к тебе ли я взываю
когда протяжно в комнате зеваю
или слоняюсь молча по двору
о ты кого в себе я подменяю
обманываю жалуюсь стенаю —
что будем делать нынче поутру?

***

Презрел Хемницер суету
ушел и запер за собою
прижав линялому коту
который весь взвился от боли

Презрел он русский — дрындулет
который был пока не смазан
и за несовершенством лет
был даже руссичам заказан

Что ж говорить о немчуре
что саранчою при Петре
слеталась в Питер суетливый
чьи речи лживы взгляды кривы
которые в одном сметливы
носить внакидку альмавивы
да строить козни при дворе

Хемницер удалился в тень
оставив нам хрящи и связки
российских виршей дребедень
и дидактические сказки

О Муза бойкая пришлица
меняющая живо лица
и их гораздая скрывать
хочу козла тебе заклать

Шутя возносишь ты поэта
и одаряешь немотой
хочу воздать тебе за это
и поднести тебе за то

Ты осеняешь на лету
и выпроваживаешь в вечность
презрел Хемницер суету
но им гнушается беспечность

***

Пока невесомая арка
в Иарии черных страстей
как память о зеркале Гарка
горит не сгорая огарком
семерка бубновых мастей
а зеркало зеркало зеркало
мелеет во тьме озерком
но кто-то блеснул козырьком
и зеркало зеркало зеркало
к нему повернулось бочком
кто дышет веселым наркозом
кто пляшет на голом мосту
кто первый услышал угрозу
в дымящемся слове Хаттум
о страшная музыка мрака
тебя ль устрашился Хирам
не ты ли скользнула измраком
зеркальной змеей зодиака
и иглами эннеограм

***

Так сказал мне приятель
в ответ на приветствие:
практикуйте бездействие
дела – это дым
уничтожив причину вы избегнете следствия
не мешайте событиям
не мутите воды

практикуйте бездействие
практикуйте бездействие
занимайтесь неделаньем ни-че-го
равнодушные в радости
безучастные в бедствии
безгранично свободные
вы добьетесь всего

***

Вот лампочка с душою несвободной
мигает. Скоро ей конец.
Может быть Отец Вселенной
мой отец.
Жду когда пробьют часы.
Знаю сам.
И медленно в неясность отступаю
и уступаю шумным голосам.

***

Мы живы пространствами
мы шивы растройственны
мы лживо раздвойственны
лишь ивы спокойственны

да здравствует бдение
дымков воскурение
из воска варение
и словодурение

я вышел торжественный
раздельно-тождественный
лукаво естественный
поистине девственный

в печалях скудения
в восторге радения
да здравствует бдение
и стихосмирение

***

Был лес густой такой густой,
и был настой такой настой,
что там где истончалась тьма,
сбегала рощица с холма,
сбегала рыжая с холма.

Она бежала как борзая –
вся сплюснутая и прямая
читая мысли на лету,
читая строки на лету
и даже шепот понимая.

Я Альпами обворожен,
обескуражен, обнажен,
но обнадежен, освежен
перехлестнувшими веками:
со скрещенными руками
стою себе – Наполеон,
под каблуками облаками
и за висками – окружен.

***

Самолюбив поток прозрачный
влюбленный в самого себя
блестит и плещет он любя
и блеск и плеск свой однозначный

самолюбива тишина
она полна собой одною
самолюбивой тишиною
без нот без возгласов без дна

самолюбива дева ночи
и дева солнечного дня
они влекут влекут меня
мне с ними очень

и господин мой самолюб
хозяин ведра и ненастья
он щедро дарит мне несчастья
за то что я его люблю

***

Демоны мрака, томить перестаньте поэта,
Злые асуры, свои отведите удары,
Чистые духи, придите скорее на помощь,
Боги благие, к нему обратитесь сердцами,
Бог-вседержитель, святись и цари в поднебесье,
Сунья святая, к тебе возвращенье желанно.

Век наступил, предугаданный греком великим,
Совесть и Стыд отлетели от нашего дома,
Ложь и Порок торжествуют теперь повсеместно.

КАСЫДА

припухли губы у моей любимой
опухли ноги у моей любимой
набухли вены у моей любимой
увяли ноздри у моей любимой
оглохли уши у моей любимой
осиплый голос у моей любимой
больное сердце у моей любимой
кривая шея у моей любимой
косящий взгляд
         костлявый таз
обвислый зад
         завистный глаз
кривой прищур
         прыщавый лоб
и наш амур
         огромный клоп
большая челюсть у моей любимой
большие зубы у моей любимой
(в особенности верхние клыки)
большое сердце у моей любимой
большая печень у моей любимой
большие ноги у моей любимой
все совершенно у моей любимой
значительно стремительно и просто
(хотя она и маленького роста
особенно когда она стоит)
но то что возвышается над всем
что выше всех других ее достоинств
как президент страны
как предводитель воинств
чем истинно я горд
ее огромный горб
на колесе спины

***

я в комнату вошел
и сел на стол –
очки лежали на пустой тарелке –
чихнул
взглянул на часовые стрелки
подумал: надо написать
подумал: хорошо бы если
пошарил спички
поглядел в окно –
«окно мое высоко над землею» –
рассыпал пепел
что-то стал искать

сгорел закат
остались головешки
и глухо стало за моим окном

***

Я часто думаю – морока,
зима безденежьем знобит
какое время для порока
какое сердце без обид

я часто жалуюсь – простуда
стужу стеклом окна мигрень
река течет туда откуда
она отбрасывает тень

я говорю тебе – послушай
в какое время мы живем
ум цепенеет стынут души
и никого – лишь мы вдвоем

и опуская скорбно веки
в себя уходит не дыша
печалясь о пропащем веке
твоя усталая душа

***

закрыв глаза, я превратился в мышь:
увидел: что-то в темноте мерцало,
увидел: искры, пятна и разводы,
и, застыдившись, спрятался от света
и в норку юркнул –
там другая мышь
тяжелой плесенью в углу дышала,
мы задышали вместе,
мы не знали,
что на дворе уже глухая ночь,
что можно чаю сладкого напиться
и лечь в постель,
и никого не ждать

***

я улыбнулся смехотворности несчастья
неслышно утро разливало яд
саднило радио
в висках стучало
горизонтально музыка текла
спадая вертикальными рядами
ныл сын
жена готовила позвякивая завтрак
затылок слыша кофе утихал
тарелки цокали
и собирались мысли
в одну еще не выра…
я улыбнулся смехотворности несчастья

Второе Послание Жене

Послание второе
небесно-голубое
из области огня
настигшего меня
из области блаженства
отпущенного мне
жене

в зеленом слове этом
тревожный росчерк лета
а в желтом слове этом
потеряны приметы
и синее дробя
в дробях искать себя

вот выполз будто рак
с клешнями первый знак
предлог или подлог
увертлив первый слог
в последнем оправдание
себя как в назидание
отдание сполна –
на

но что тебе мне подарить
о чем с тобой мне говорить
о чем молчать с тобою
за белою стеною
коль эта белая стена
черна

я подарю тебе цветок
Восток и лоскуток
сна

***

мы белые синицы
мы заперты в темнице
её название:
молчание

мы видели
вчера в ночи
плясали яркие лучи
но и об этом ты молчи
никто о них не знает
молчанье подобает

послание второе
пленительная весть –
нас трое
здесь

***

жизнь проходит проходит други
обмирает песок вековой немоты
осыпается сыплется в узкое
         горлышко неба
обрубаются части огромного
         малого зверя
облетают деревья: осины и прочие
упираются птичьими клиньями
         стаи стрел
в бессловесную серую твердь

я сегодня проснулся
день был прозрачен и прост
я вздохнул
и просыпались вздохи
в узкое горлышко неба
и суровые даффодилии в вазе
укоризненно умирали
и книги лежали камнями
было зябко камням тишины тишине
жизнь проходит проходит
друг не выдаст но не удержит
         падения
шаг не считан мановения рук
         не слышны
лестницу лестницу
я унесу даффодилии в вазе
я оставлю друзей
но возьму с собой камни
         в серую твердь

Ветеринарный Романс

Не дождавшись ужина,
гости уезжают,
мы стоим растерянно,
не зная, как нам быть,
уж очень в нашем городе
продукты дорожают,
и говоря по чести,
нечего купить.
Правда есть всегда
сухие пряники в продмаге
да не переводится
водочный товар,
но наше предпочтение
отдаем мы браге
чёрти с этикеткой –
лишь бы был навар.
Мы стоим растерянно,
гости уезжают,
мы – это жена моя
Ксения и я.
Я ветеринарю,
меня здесь уважают,
потому что с Ксюшей мы –
прочная семья.
Почему, вы спросите,
прочная? – Отвечу:
потому что прочно мы
свой храним секрет:
много наготовлено,
жрать нам целый вечер,
кормить же сволочь всякую –
нет уж, нет.

***

Можно ли голосом выказать пыл клавесина
может ли речь передать искушенный орнамент органа
можно ли словом сказать то что выдохнут вздохи гобоя
но человеческим голосом давно уж владеют смычок
            и четыре струны
снова как прежде мятутся смурные народы
ропщут рычат и беснуются к бойне знакомо готовы
снова нужны дозарезу им стоны и вопли
но человеческим голосом давно уж владеют смычок
            и четыре струны
пыл своей мудрости весь ли мы отдали клавесину
свет искушенности до конца ль передали органу
да и дано ли нам вздохом гобоя вздохнуть
но словами с людьми уже больше нельзя говорить
Можно ли голосом выказать пыл клавесина

***

зловещий ритм
      усекновенья дней
кто взялся б уследить
кто совладать решился б
кто пленник
      не заплачет от стыда
свеченье жалости
      прозрачно и певуче
ребенком
      завтра
      нет сегодня
      нет вчера
ударом маятника
      в холоде гостиной
костяшки пальцев
      по ребру стола
колесами визжа на повороте
пластинкой искалеченной треща

мне душно в этих комнатах нелепых
я не могу дышать
дыханья ритм

НОЧНОЙ СОНЕТ

Когда склоняется под тенью паутины
бескровного угрюмый лепет дня
какие ждут тогда из Врубеля меня
из Босха изваянные картины

воронкою смерчом винтом ли в трубы
от изголовья с гулом вольтажа
где нежилая прячется межа
уходят прочь разорванные клубы

что остается мне тогда – пустой расчет
оконная голгофа – росчерк смысла
мотор изнемогает и сечет
холодным ветром ледяные мысы

не разорвать не спрыгнуть не убить
струной дрожит натянутая нить

***

Нас луна поедает
мы к ней после смерти влекомы
пузырями взлетаем и таем
как облако в ветренный полдень
нас снедают пустые заботы
ничтожные страхи
и мы гаснем неслышно во тьме
без надежды на милость
как связать воедино
земные и лунные нити –
то что было при жизни
и то что нас ждет после смерти

***

Жабо Сервантеса и букли Баха
и Вагинова влажные от страха
зрачки миндалевидных глаз –
ресницами охвоенный топаз

Лягушка прыгнула в жабо
зрачками выпукло поводит
но Вагинова не находит
и не находит никого

А букли белые барана
украсили кувшин Кумрана
что опьяненный высотой
всех оглушает пустотой

Откуда ж вагиновский страх
об этом знает лишь Сирах
зато сирахова вдова
полужива-полумертва

Званка

Поэт играл с цыганкой в прятки
мелькали животы и пятки
Попьянствовать
собравшись в Званку
поэт
оделся наизнанку
он встал сегодня спозаранку
он вытолкал за дверь цыганку
и приказал подать
рассол
осел
принес ему умыться
сестрица жаловалась на живот
Державин завтракал
компот да пышки
и вспоминал живот малышки

цыганка
Званка
чин
мечты
– изгнанка
Званка пустоты

Зоосад

Потусторонние парады
по обе стороны ограды
зеркальной нечисти томленье
морока недовоплощенья
боль узнанности уз
гипноз горгон-медуз
гнездилище зрачков
клыки из-под очков
гипноз глухих оград
потусторонний бред
посюсторонний ад
прозрачный зоосад

Округа Пустоты

кругом на полверсты
округа пустоты
и за версту вокруг
пустой лишь круг
но и за две версты
засилье пустоты
все улицы пусты
в округе пустоты
и не растет трава
и не цветут кусты
и не живут слова
и чахнешь ты

изнанка пустоты
опять же пустота
куда не взглянешь ты
привычные места

***

Я живу мучительно светло,
мне легко и странно тяжело

с той поры, как в темноте ночной
мне явился образ восковой.

Восковые белые глаза,
восковая катится слеза,

на устах, настоенных без слов,
восковые устья лепестков

мне надеждой сердце веселят –
восковую радость мне сулят:

Мы уедем в белую страну,
мы искупим белую вину,

будут ночи горькие чисты,
будут дни как белые листы,

ты обнимешь матовый мой стан,
ты полюбишь восковой обман.

Там в холодной келье восковой
вечность, однозначность и покой.

***

когда стремительно и круто
замкнется круг
как трудно выбраться из круга
мой милый друг

среди причудливых кружений
ночных огней
как трудно верить в воскрешенье
погибших дней

как тянутся друг к другу души
как обрывают нить
мы будем напряженно слушать
и будем жить

и это пасмурное утро –
пролог дневной –
пускай распорядится мудро
тобой и мной

***

Когда накрапывает дождь,
кропя знакомые пределы,
когда нахмурясь смотрит вождь
на сопричастные уделы,

когда не теша и не зля,
не радуя, не раздражая,
не близкая и не чужая
маячит Новая земля, –

какую участь предпочесть
тому, кто выбрал непричастность,
предложена была бы честь,
а впрочем, это тоже частность.

Что делать нам, не морякам,
не полководцам, не героям –
мы дверь в прихожую закроем,
не суетясь по пустякам.

О господи, как хорошо,
когда хорошего не надо,
вполне достойная награда –
пустой стишок.

***

Играйте на бубнах
дудите в дуду
о том что я скоро
отсюда уйду

за речкою поле
за полем дыра
оттуда я слышу
пора брат пора

довольно ты попил
довольно бузил
достаточно сопель
ты там развозил

а то что не допил
и недоучел
допьет и поправит
генсек Горбачев

за речкою поле
за полем гора
там вольному воля
а мне брат пора

играйте на бубнах
дудите в дуду
о том, что я больше
сюда не приду

ТРОПЫ

ПЕСНЯ


День вожделенный настал,
час вожделенный настал,
лысый, горбатый, хромой,
я возвращаюсь домой.

Где-то я долго гулял,
где неизвестно блуждал,
за морем я побывал,
все башмаки посбивал.

Где же ты, где ты, мой дом?
Может быть, ты за углом?
Может быть, ты за горой?
Может быть, ты за стеной?

Может быть, ты на Неве?
Может, на речке Москве?
Может, в чужом рукаве
или в моей голове?

Тихо ступеньки скрипят.
Капли по крыше стучат.
Яркие свечи горят.
Легкие струны звучат.

День вожделенный настал,
час вожделенный настал,
лысый, горбатый, хромой,
я возвратился домой.

Прощание с Москвой

Из дальних странствий ненадолго
в страну сомнительных затей
влечет меня не чувство долга
не Кремль не Новгород не Волга
а просто несколько друзей

Ква-ква тебе моя Москва
твоя цела ли голова
иль снова среди древних стен
повеял воздух перемен

Москва любезный инкубатор
цыплят по осени приплод
здесь каждый скроботов оратор
здесь каждый пригов – Гесиод

покамест Эдичку и Сашу
протискивает Ольга Матич
шуршит Мамлеев по углам
себя собой пугая сам

а среди новых корифеев
блистает Виктор Ерофеев
и без вина сегодня пьян
Сергей Ервандыч Кургинян

как мне мила твоя коррида
когда над шумною толпой
летит послушная киприда
и машет водкой «Зверобой»

как хороша твоя перцовка
в ней спрятан перчика стручок
как лозунгов перелицовка
в ней есть и градус и крючок

какие радостные лица
у храма под названьем «Пицца»
а в храме под названьем «Бар»
прокатишь биллиардный шар
и как тут не отдать респект
тебе Калининский проспект

а у избушки лубяной
все тот же воздух ледяной
в избушке той сидит паук
и молча делает пук-пук
и вот от этого от пука
большая обществу наука

зато как странно нереальны
и как болезненно подвальны
и контуры твоих домов
и состояние умов

мне иностранцу иностранны
и темный звук твоих речей
и каменные истуканы
твоих лукавых лукичей

твои газеты и журналы
водоотводные каналы
в них опредмечена стихия
энтузиазм и эйфория
(за пьянкою идет похмелье
а за раскаяньем – веселье)
однако наступает час
когда на Запад через лес
зеленых елок и бутылок
пинками грубыми в затылок
забота подгоняет нас

Москва Москва твой квас заборист
и вкус незабываем щей
твой дух неистов и напорист
твой стих… и все-таки прощай

прощай Безбожный переулок
а также площадь лукича
и сытный запах ситных булок
и уличных шашлычных чад

прощай Ордынка и Таганка
Лефортово Охотный ряд
Воздвиженка и Самозванка
и изувеченный Арбат

прощай Марксистский переход
где запоздалый пешеход
бежит за поездом в час ночи
(час перекрытья) что есть мочи
по эскалатору вперед

ква-ква тебе моя Москва
скрипят большие жернова

Нью-Йорк


Пандиотоницизм* — хоть имя дико
в нем дышет пряная гвоздика

Нью-Йорк устал от папуасов,
от эскимосов и хакасов,
эвенков, турок и армян,
Нью-Йорк устал от обезьян.

Нью-Йорк устал от педерастов,
однообразия контрастов,
от нищеты и от богатства,
от целомудрия и …ства,
от филиппинских докторов
и чернозадых поваров,
от толп, в которых ни души,
и от японского суши.

Нью-Йорк устал от бегунов,
от рыжих в клеточку штанов,
устал от кошек и собак,
кошачьих свар, собачьих драк,
устал от мач и от мучач,
от липких телепередач,
Нью-Йорк устал от суеты,
но он боится пустоты.

Нью-Йорк устал от лесбианства,
устал от трезвости и пьянства,
устал от скромности и чванства,
от острых и от пресных блюд,
от русского супрематизма,
от анти-антисемитизма,
от анти-антикоммунизма,
которым все его секут.

Он перерос своих маньяков,
Распутиных и растиньяков
и фантастический угар
коломбов, гетсби, чегевар,
его бросает в дрожь от лам,
от диетических реклам,
от почитателей луны
и от адептов сатаны,

от уолл-стрита и сабвея,
гарлема, бронкса и бродвея,
деликатесных и пивных
и от корейских зеленных.
Нью-Йорк устал от трансвести,
от пейсов, Господи прости,
его тошнит от синагог,
но страшен в небе грозный Бог.

Нью-Йорк устал от ширпотреба,
татуированного неба,
от электронных зажигалок
и патентованных гадалок,
устал от магов и дантистов,
устал от уличных артистов,
устал буквально от всего —
Нью-Йорк не хочет ни-че-го.

Бедняк рыгает от кальмаров,
от раков, устриц и омаров,
от угря, семги и белуги,
креветок, крабов и севрюги,
от рыб, топорщащих усы
и от хохляцкой кивбасы.
Нью-Йорк от тоника и джина
бывает сумрачнее джинна,
от виски с содовой иль без
в нем оживает мелкий бес,
от порта, бренди и малаги
он набирается отваги
и мчится к Джеку налегке
мешать мадеру и саке.
Но наступает новый день
и новую наводит тень.
Убрав во фридж ряды бутылок,
поэт скребет себе затылок.

Нью-Йорк устал от разговоров,
от молчаливых индюков,
великодушных кредиторов
и бесконечных должников,
устал от ненадежных сроков
хилиастических пророков,
от грабежей и от пожаров,
апоплексических ударов,
устал от храбрости и страха,
от Монтеверди и от Баха,
от Берга, Шенберга, Скарлатти,
Булеза, Кейджа, Францискатти,
его мутит, его трясет
от хроматических красот
и выворачивает от
контрапунктических пустот,
его тошнит уже давно
от всякого искусства,
но
как Еву – сочный плод Эдема,
как Галатея – Полифема,
как Эдичку – угрюмый грех
и как Мамлеева – успех,
беднягу (оцени комизм)
влечет пан-дио-тони-цизм.

Что значит дио-тоницизм?
Что в этом пане отдается?
Кто этим именем зовется?
Не скунс, не транс и не миазм,
а та редчайшая из спазм,
из измов тот нежнейший изм,
из катаклизмов катаклизм,
и тот живой анахронизм,
что как лукавый эвфемизм,
хоть обветшал, но не сдается,
и тот надрывный диссонанс,
который все еще дерется…

Пандиотоницизм – лишь он
в глазах гнилого великана,
разъевшегося хулигана,
глухого смысла не лишен,
но полон скрытого значенья,
уже одно его звучанье
в себе содержит обещанье
иных глубин, иных высот,
иных уродств, иных красот…

Пандиотоницизм – лишь он
в глазах слепого исполина
от эйдса прыткая вакцина,
от аллергии панацея,
от эпилепсии рацея,
от импотенции бульон.
Так в наше время вместо клизм,
и сюрреального бедлама,
но так же нежно и упрямо
вошел Пандиотоницизм.

Приходят дни, уходят годы,
и мы, старинный скинув плен,
стоим в преддверии свободы
и небывалых перемен.
Чтобы ступить в свободы царство,
надуйте шарик голубой.
Универсальное лекарство –
насмешка над самим собой.

* Пандиотоницизм — музыкальный термин. Особый вид
диссонанса.

***

В далекой Англии, где дождевая пыль
воображенье обращает в быль,
в далекой Франции, где полуденный зной
осажен средиземною волной,
в Германии, неумудренной снами и веками,
в опустошенном Амстердаме,
в Европы опустелой раме
тоскует одичалая душа:
нет больше Азии, нет Севера, нет Юга,
Россия и Америка друг друга
обнявши, деву стиснули, круша.
Ах! ах!
Была когда-то дева хороша.

«Андрюше»
(IBM PS2 Model 50)

Я заперт был с тобой наедине,
мой молчаливый друг с одним квадратным глазом,
ты отзывы угадывал во мне
твоих угрюмых судорог и спазм,
твоих бесстрастных корч – отчаянье веков,
твоих самоубийств корабль дураков
и клинопись кленовых тупиков
в меня обрушивались разом.
Я заперся с тобой, и мы теперь одна
душа без разгородок и без дна.
Я – раздражение твоих речений,
ты – отражение моих свечений.
Пока я свой порыв топил в вине,
ты окунал в меня свой бледный разум,
и вот остались мы наедине,
мой сумасшедший друг с люминесцентным глазом.

Антибес

А наскучивши Ниццей я просто поеду в Антибес.
Приглушенней фанфары в Антибесе – зато голос
слышней.
Не слепят там ночами прохожих автомобильные
фары,
и пажами одетые девочки не стоят вдоль больших
автострад.

Не совсем еще отданный на поруганье туристам
Антибес
предлагает приезжему страннику променад под
дождем,
столик поддельного мрамора под полосатым
навесом,
чашечку кофе с видом на Ниццу за фортом
Карре.

В форт Карре молодой генерал Бонапарт был
посажен после казни злодея Максимильянки,
а семья его перебивалась в Антибесе с хлеба на
чай,
пока сестры его, будущие принцессы, в огородах
соседей добывали фиги и артишоки,
мать их, мадам Летиция, подстирывала бельишко
их в роднике.

После, продолжает история, император, бежавши
с Эльбы,
получил в Антибесе по носу звонкий щелчок,
но, не теряя присутствия духа, повернул своих
гренадеров на Канны,
чтобы через Лион и Париж привести их скорей
к Ватерло.

Впрочем, эти отходы истории мною вычитаны в
путеводителе местном,
составителю коего они — монумент.
Кто же я? Агасфер, вечный странник и вечный
студент,
воображением занесенный в Антибес, самолетом
– в Париж и автобусом — в Ниццу.

А наскучивши Ниццей я просто поехал в Ан-
тибес,
чтобы Ниццу увидеть с другого конца,
чтобы Ниццы не видеть совсем, если дождь и
туман,
или видеть едва, если дождь без тумана, как ныне.

Я напился в Антибесе, и теперь по колено мне
плес,
незаметно наклюкался вермутом и прованским,
и увидел в Антибесе греческий полис детства,
и была антиполисом Ницца на том берегу.

В форт Карре угодил я за дерзость воображенья
и еще за долги, кои мне уже не оплатить,
сын мой, будущий принц, в огородах соседей
подворовывал фиги и артишоки,
мать, мадам Петиция, Вита, стирала бельишко
его в роднике.

После, с Эльбы своей сбежавши,
я нашел в Антибесе приют и вино,
я узнал в нем тифлисские улочки детства,
прочитал по камням его свой маршрут в Ватерло.

Кто же я? Раскольников, вечный студент и
странник,
ветром каким занесенный в эту дыру,
грани не переступивший ни той и ни этой
и знающий, что поэтому я умру.

Антибес или Антиполис, город в средиземноморской бухте
напротив Ниццы

Яйца

Пришло время открыто заговорить о яйцах.
Что такое яйца? – спросите вы меня. Я отвечу: это
не еврейская клика, не капиталистический картель,
не большевистская банда и не снобистский клуб.
Все это – не-яйца. Мы яйца.
Тысячу раз ошибается тот, кто думает, что яйца
можно купить. Купить можно только одни недо-яйца.
Неправ и тот, кто считает, что главное назначение
яиц – производство цыплят. В яйцах могут скрываться
самые неожиданные предметы.
Некое яйцо подарило миру Елену, из-за которой
десять лет бились яйца под Троей. Все это прои-
зошло оттого, что Зевс, влюбленный в этолийскую
принцессу, соблазнил ее, явившись к ней в облике
лебедя.
«Лебедь был сосудом утра». Мир был некогда яй-
цом.
Писатели – яйца. Их гармонии – яйца. Их дис-
сонансы – балансирующие яйца.
Мы – яйца. А кто же лебедь? Аполлон, Орфей
или Аранзон?
Задумывались ли вы о том, где сейчас находятся
олимпийские боги? Они в инкубации на Островах
Блаженных.
Художники – яйца. Их краски – яйца. Их кисти и
холсты – тоже яйца.
И поэты – яйца. Их глаза – яйца. Их сердце —
живое пульсирующее яйцо.
По небу летали мысле-яйца, яйце-страхи и яйце-
надежды, а между ними скользил пустой дирижабль.
Но и смерть тоже – транс-яйцо.
Яйца всем мозолят глаза. На них натыкаются, о
них спотыкаются. Капитализм, коммунизм, тради-
ционализм и анархизм — одинаковые враги яиц.
Как все сакральное, яйца ассоциируются у про-
фанов с чем-то непристойным. Ведь не случайно зар-
делись щеки у дамочки, задавшей рыночному тор-
говцу неосторожный вопрос:
— Почем ваши яйца?
Яйца — невидимки. Окружающие не видят их в
упор. Их наличие принимают за нечто само собой ра-
зумеющееся.
Яйца необычайно прочны. Бейте по ним моло-
тами, расплющивайте лагерями, загоняйте нищетой,
душите в идейных душегубках — им все нипочем.
Яйца ужасно хрупки. Их просто уронить. Они так
неустойчивы.
Как тут не вспомнить известную сказку о рябой
курице, яйце и мышином хвостике. Дед бил – не раз-
бил. Баба била – не разбила. Мышка бежала, хвости-
ком махнула, яйцо упало и…
И эпохи – яйца. Некоторые из них несут в себе
неожиданные откровения – чудо, от которого пере-
хватывает дыхание.
Слышали ли вы, как яйца поют? Яйца не пускают
петуха и не кудахчут – так ведут себя только псев-
до-яйца. Голоса яиц высокие и печальные. Их песня
скорбная, оплакивающая свою судьбу и все творение.
Она трогает меня своей неподдельной искренностью.
Я плачу над яйцами. Я плачу над бренными яй-
цами. Над безымянными яйцами.
Мир был некогда яйцом. Уберите скорлупу.

Ода Маре

Мара – Большой Иллюзион – к тебе мое восхищенное
слово.
Творение фокусника, ты голубь из цилиндра, ты заяц
из рукава, ты лента, которую сколько ни режь, оста-
нется целой.
Ты женщина, распиленная надвое, ты женщина, вися-
щая в воздухе, но ты и та, которой выстрелили из
пушки вверх под купол навстречу летящей трапеции.
Ты глянцевитый удав, кольцующий руки и ноги фо-
кусника.
Ты осколок древнего храма в стеклянной музейной
луже.
Ты ребенок и лев на арене цирка.
Ты мимобегущая мысль, ты мимолетящее облако.
Ты кинотрюк и ты карточный фокус.
Ты мимикрия религии, жижица позавчерашнего ми-
фа, расцвеченная телеэкраном.
Ты трупная лихость идеологии, обрыдлая идиома рек-
ламы.
Ты мессия, который придет и избавит меня от меня.
И ты же многолосица мыслестрахов, мыслевздохов и
мысленадежд.
Вспомни восставшего духа, который увел за собою
мужчину и женщину. Посрамленные влачат они жал-
кий удел.
Вспомни другого, спустившего нам огонь – плен стал
лишь глубже, полнее.
Вспомни будившего пением и игравшего нам на арфе
— ты всех одолела.
Ты полоумие, размноженное средствами массовой ин-
формации.
И ты мысль гения, подогнанная к логике обезьян.
О Великий Иллюзионист, автор, декоратор, директор
и кукольник затянувшегося спектакля.
Рассеянно смотрю я на твои древние трюки, которые
все еще меня занимают.
Я пугаюсь ежа, я любуюсь ничтожнейшей птахой.
Все же неодолимо желание послать тебя на огород.
Там ты вытащишь зайца из шляпы, проглотишь слона,
разбросаешь по грядкам галактик бенгальские блестки
гнилушек.
Распилишь меня и повесишь.
Бросишь милостыню и отнимешь от скуки.
Дашь глагол и отнимешь язык.
Ты – фокусник.
Тебе и карты в руки.

Бестиарий

La nature est un temple
Charles Baudlaire

1

Природа более не храм,
она – гастрономическая лавка:
свисает с потолка колбасный хлам,
окорока томятся на прилавках,
а лупоглазые тела огромных импортных сыров
посланцами иных миров
глядят на вас с неодобреньем,
сочатся символы из мякоти мозгов,
озера рыбьих глаз ушли из берегов,
и белый человек – венец творенья,
кочующий из сновиденья в сновиденье, —
приветствует здесь дружеских богов,
пленяющих и вкус его и зренье.

2

Но серый человек иным внимает снам:
он честно платит по чужим счетам,
зажатый между чуждыми мирами,
преследуемый тайными долгами
и древним страхом перед пустотой,
бетонными проходами подземки,
спасаясь от жары и от поземки,
он в учреждение на медленный убой
бежит и плачет над своей судьбой.
Природа для него не храм,
а щебень жизни,
макадам.

3

А красный человек готов назад в вигвам,
где терпкий дух лесной смолист и вязок,
где скальпы белолицых по шестам
развешены между чесночных связок,
где сторожит тебя за каждой веткой
нож, тамагавк, стрела или выстрел меткий,
где всякий брат и друг, но нет надежней друга,
чем цапля востроносая шушуга,
где дым костров змеится по горам
и целый мир – один большой вигвам.

4

На выжженной траве среди поляны
остановился человек зеленый,
вцепился в землю сильными руками
и машет в воздухе зелеными ногами.
На них качаются плоды и листья. Сам
себе и богомолец он, и храм.

5

Гривасто-золотистой мордой льва
ощерившись в раструбе облак,
плывет стозевно, зло, озорно, обло
без туловища голова.
О желтый человек, нет мочи отпусти –
глаза слезятся, ум мутится –
не разберу, ты обруч или птица,
дай в тень уйти!
Ты смотришь на меня разгневанным Ягве
и мне покорному велишь смириться,
но есть ли мысль в капустной голове,
иль только жар пустой протуберанцами ярится?
Отмеривая строго по делам,
ты плавишь мысль и сокрушаешь храм.

6

О ты, творенью непричастный,
определенью неподвластный,
пред кем немеет немота
и гаснет глухо глухота,
ты выше храма и природы,
ты больше рабства и свободы,
белее белого листа.
Ты о! и а! и у! Ты – лоно,
откуда вышли пантеоны,
небесных полчищ легионы –
Эреб и Ночь, и дщерь земли –
куда назад они ушли.
Ты – древний хаос, завязь мира,
глухой исток предвечных рек,
ты ужас – черный человек!

Монолог Миши


Здравствуйте. Меня зовут Миша.
Моя религия – бунт.
Мой враг – Бог.
Человек сначала животное, потом мыслящее существо
и, наконец, бунтарь.
Не нужно государства.
Не нужно никакой власти.
Нельзя допускать управления жизни наукой.
Не надо параноиков у кормила власти.
Тем более не нужно людей благонамеренных
и разумных.
Никому не следует давать власти.
Человек – существо антиобщественное.
Свободный дух не нуждается в обществе.
Общество – источник морали.
Учреждения – окаменелые мысли.
Государство – царство окаменелостей.
Разрушьте и дворцы, и хижины.
Не жалейте ни бедных, ни богатых.
Страсть к разрушению – творческая страсть.
Правда в шевелящейся лаве.
Только в разрушении может мелькнуть свет.
Только в потоке радость.
Идея Бога ложная и злая.
Если есть Бог, то человек раб.
Не нужно никакой власти.
Ни власти сильных, ни власти слабых.
Ни власти Будды, ни власти Христа.
Ни власти Кришны, ни власти Иеговы.
А я не ищу власти.
Бегите жрецов и юродивых.
Избегайте ритма молитв и медитаций.
Не молитесь разрушению – разрушайте.
Только в разрушении может мелькнуть догадка.
Разрушайте.
Всегда отыщутся муравьи, складывающие кирпичики.
Всегда найдутся подданные царства окаменелостей.
Моя религия – огонь.
Мой враг – Бог.
Сорвите с шеи камень.
Не нужно никакой власти.
Ни власти жрецов, ни власти философов.
Ни окаменевшего духа, ни каменных мыслей.
Больше всего избегайте моралистов с их моралью.
Эстетов с их красотой.
Бедных с их язвами.
Богатых с их комплексами.
Бойтесь проповедников и их жертв.
Не жалейте себя.
Никого не жалейте.
И меня не жалейте.
Страсть к разрушению больше меня и вас.
Правда в шевелящейся лаве.
До свидания.
До встречи в потоке.
Разрушение.
Взрыв.
Огонь.
Бунт.
 
 

Из Дневника Трансцендентного Эгоиста


 
 
тяжелые тернистые высоты христианства
безрадостный земной путь
калужский помещик
Константин Николаевич
случайно женился случайно умер
приняв тайный постриг
форма есть деспотизм идеи
сдерживающей материю

Петербург
литературная пошлость
пиджаки цилиндры
рационализм
прибавьте к этому молнию
внезапной болезни
телеология случайности
страх Господен:
если я смирился то не потому
что в свой собственный разум стал меньше верить
а вообще в человеческом разуме разуверился

взгляните на эту всемирную толчею
толкущую все и вся
в одной исполинской ступе
псевдогуманнейшей пошлости
и оставьте наконец разговоры
о свободе равенстве и благе человечества

эгалитарный процесс везде и всегда разрушителен:
развитие всемирного равенства
и всемирной свободы
ведет к тому
что жить на земле
скоро станет совсем невозможно (стало)
главное преступление общества
единодушная ненависть всех
к искре дара:
кастрировав дар общество гниет (сгнило)

средний человек –
идеал и орудие всемирного разрушения
свобода лица загнала личность
в зверинец всеобщей безответственности
цель прогресса – спокойный средний человек
среди миллиона таких же покойников

ненавидеть следует не самих людей
а только ожидающее их будущее

никогда еще история не знала
такого уродливого сочетания
умственной спеси перед Богом
и рабского смирения перед пролетарием

гуманность эгалитарная
и гуманность христианская
антитезы

любовь к ближнему
надо отличать от любви к человечеству
надуманной и лживой
не сознающей непоправимого трагизма жизни

поэтому оставим утешительное ребячество сострадания
откажемся от близорукой сентиментальности
обратимся к суровому и печальному пессимизму
мужественно смиримся перед непоправимостью земной
жизни

тяжелые тернистые высоты христианства
человеческий путь
 
 

Ганнибал


 
Я – Ганнибал (Блаженство Баала)
сын Гамилькара (Защищенного Молохом)
с армией из нумидийских наездников,
испанской инфантерии,
лучников из Лигурии,
мечников-финикийцев ‘
и карфагенских слонов,
острыми бивнями, мощными хоботами,
грозным ревом и топотом
в неизменное бегство обращавших врагов,
я выступил против Рима,
ненавистного,
навязавшего всем свою волю.

Взяв осадой Сагунтум
и сделав послушной Испанию,
я склонил к себе карфагенский сенат.
Со слонами, пехотой и конницей
перешел через Альпы,
которые, как ни высоки,
все же не выше неба.
Переменчивых галлов,
кичливых испанцев,
лигурийцев упрямых
и финикийцев сметливых —
весь мир я повел против Рима,
ненавистного,
навязавшего всем свою волю.

Грозной лавиной
я прошел по Этрурии, Умбрии.
Три могучие армии
я разбил в трех сражениях,
и у Рима не осталось
ни полководцев, ни воинов.
Слонами, пехотой и конницей
потоптал я Компанью, Калабрию и Апулию,
взял Тарентум,
и Сицилия покорилась мне тоже.
Италия отдалась мне, как женщина,
и жадно ждала моих милостей
вся, кроме Рима,
ненавистного,
навязавшего всем свою волю.

Крепость за крепостью
брал я коварством и дерзостью,
проникая сквозь стены,
покупая союзников,
губя клеветой врагов,
грабил, жег и насиловал
не из жестокости,
а чтоб, ослепнув от ярости,
обезумел бы Рим,
ненавистный,
навязавший всем свою волю.

Как копье, прилетевшее издали,
в щит попав, но его не пробив,
застревает в нем,
весом своим
отяжеляя
воина-щитоносца,
так я вонзился в Италию,
но не пронзил и не расколол
римский щит
и римскую волю.

Разве может Юпитер
быть сильнее Баала и Молоха,
а Юнона – нежнее Танаис?
Неужто нет разницы
между волей богов и их тайным желанием?
Рим был волей богов учрежден,
но желанье их тайное
я угадал,
выступив против Рима,
ненавистного,
навязавшего всем свою волю.

Я пришел сюда юношей рыжебородым –
я сед, одноглаз и беззуб.
Поздно новые затевать мне затеи,
жизнь прокружив
возле Рима,
ненавистного,
навязавшего всем свою волю.
Загнан в Бруттиум –
в носок италийского сапога –
цепью заговоров и подлых предательств,
не разбит, но забыт
и измучен бездействием,
армию я готовлю к последнему бою.
Но как бы судьба ни сложилась –
вопреки очевидности –
в сердце своем сохраню я две мысли,
чтоб радостью пьяной
до смерти желанной
меня наполняли:
боги мною водили,
и – Рим обречен.

***

Застрявши в Довере
я ночью кофе пил
(с той стороны французы бастовали)
и слушал голос из радиоточки
советовавший терпеливо ждать
английского парома. Тот спешил
на выручку к застрявшим землякам.
Я ждал сначала в поезде. Потом
нашел тележку и, сложивши вещи,
я на перроне прикорнул.
                  Мне снилось,
как будто бы я в Довере застрял.
Я жду паром, прихлебывая кофе
из белого вощеного стакана,
и чемодан, и сумку на тележку
забросив, я дремлю, поскольку ночь.
Я сплю, поскольку ночь.
Я в Довере поскольку. А паром
нелепым механическим фантомом,
тележкой проплывает по перрону –
живой, но только белый и вощеный,
он прах, но для чего-то оживленный,
он дух, и в то же время воплощенный
резина и солярка, и металл,
и голосом почти что человечьим
он говорит запутанные речи,
и что-то в них знакомо от Предтечи,
но большей части я не разобрал.

***

Ни радостей, ни бодрых перемен
жизнь больше не сулит. Мне все равно, где мыкать
остаток дней –
в России ли, на Марсе,
в нью-йоркском ли аду, в сибирской ли тайге,
с врагами бодрствуя,
с друзьями забываясь,
иль в одиночестве чужого языка –
какая участь хуже или лучше? –
и только об одном безмолвно я грущу,
что часто уступал я умной воле,
что робко преступал пределы
и крылья сам себе вязал.

Кирие Элейсон


Когда открыл я рано утром окна
я Трою увидал в дыму веков
и сна тяжелые и вязкие волокна
окутавшие войско и богов

Увидел я сраженных сном троянцев
и спящие фаланги мирмидонцев
побег одних я уподоблю танцу
другие настигали их как солнце

И я увидел спящего Ахилла
он в Гектора метнул свое копье
уснувшего
         пронзило
оно герою горло но спросонок
он все же произнес свой монолог

И спящий спящего добил его Ахилл
потом копье свое из трупа вырвал
и снял с него доспехи
                  подоспели
тут мирмидонцев бодрые фаланги
что шлемами и яркими щитами
слепили и навеивали одурь

И каждый в тело спящего вонзал
копье или стрелу
меч или дрот
тот искривил от отвращенья рот
невидяще таращась в небо

А там расставив медные треноги
самозабвенно пировали боги
во сне разыгрывая сочный куш
гроздья грезящих бездомных душ

И я воскликнул Кирие элейсон
и я еще сказал Христе элейсон
нас бдящих воинов
средь спящих мирмидонцев
в оконной прорези
в чаду веков

***

Нью-йоркскую жару не перенесть
в другой вагон не пересесть
          но –
   сигарету весело кроша
   беспечно дерзкий шанс
   руно каких овечек?
   из-под зеленых косм
   сережки из колечек –
проходишь кутаясь через вагон
пока вагон глядит тебе вдогон
          но –
   плечи кутая и грудь
   меха закутать не забудь
смертельно бледный шанс
в нью-йоркский зной
в сережках из колечек

***

Пожалел меня гений Манхаттана
(им тропа моя гладко укатана)
пощадил меня демон Манхаттана
(в клубах копоти прошлое спрятано)
полюбил меня фаллос Манхаттана
(им судьба моя круто обкатана)
погубил меня ангел Манхаттана
(с ним моя незабудка сосватана)

***

О Господи
взываю к тебе из сабвея
где режут колеса о рельсы свистящего змея
где что ни лицо – преступленье
где в волчьем прикусе
в надглазье резвятся ребята в мамлеевском вкусе

О Господи
где ты в сабвее в обрюзглой щеке ли
в стигматах ли в пене ли губ или в келье
младенца сосущего серую мякоть
в слезоточивой ли келье моей нищеты

О Господи
взываю к тебе из сабвея
взываю к тебе сорок лет из сабвея
сорок дней из сабвея
сорока сороков сабвеев моих

где в глаза опрокинуто черных вагонов томленье
подземелия плесень и томления плоти экстаз –
аз есмь грешен
дай силу выйти
сейчас

ПОЭМА О ГРЕТЕ

Музыка Антона Ровнера

Юджину Ричи.


1.

Начнем повествование о Ричи,
который в прошлом человек горячий,
с годами стал терпимее и кроче,
поелику нельзя было иначе.
Его губа с младенческим прикусом
(она была прикушена им в детстве),
его стихи почти всегда со вкусом
и даже со страдальческим эстетством,
и то, как он держался и смотрел,
и как он в разговоре был несмел
и горячился, чтобы скрыть смущенье,
теряя нить и защищая мненье, —
все выдавало в нем горячий ум
и сердце, полное холодных дум.

2.

Начнем повествование о Грете,
которая не девушка в берете,
не пристяжная сивая в карете,
не пушка семиствольная в секрете,
не галка на багдадском минарете,
не пекиниз в жилете на паркете,
не муза в размышленье о поэте,
пока поэт- на матовом рассвете —
в одной руке в слезах посланье Грете,
другая — на холодном пистолете,
а между глаз зловещая дыра…
Нет, никакому дошлому эстету
ни к этому, ни к будущему лету
не разрешить никак шараду эту,
поэтому я сам представлю Грету,
когда придет для этого пора.

image002

Теперь, чтобы продолжить нашу повесть,
определим, что значит слово совесть,
горячий холод и сухая влага,
трусливый пыл и робкая отвага —
все стерпит бессловесная бумага.
А мы пока продолжим повесть эту
про нашего приятеля и Грету,
соединив отвагу, влагу, совесть,
простив читательскую бестолковость,
и объяснив топтание на месте
тем, что завязли наши ноги в тесте.
Всяк знает, что трудней всего начало,

4.

для этого придумали мочало,
а после присобачили к колу,
пока тот кол валялся на полу.
И все же нету никого на свете,
кто б достоверно что-нибудь о Грете
мог рассказать,
хотя хвалился рак,
что он-то уж наверно не дурак,
что он, конечно, знает все секреты
и обстоятельства малышки Греты,
но это все пустой самообман,
морока, оболыценье и туман.
(Заметим в скобках: unsere Gretchen
ist kein Faustisches Madchen).

Молодость Греты.

5.

image004

image006

6.

Умрем, но не откроем вам секрета.
Приманкой пусть нам верно служит Грета,
которая, как новая комета,
сверкает в небе ртутной каплей света,
а под водой — загадочным крючком.
Зато пусть Ричи будет поплавком,
распластанным на лоне вод ничком,
который хоть потоком и влеком,
хоть кружится волчком,
хоть бьется в нервной пляске,
но все равно, привязанный на леске,
он не взлетит и не пойдет на дно,
а будет плыть, как в проруби бревно.

7.

Печально нам взирать на наши други,
которые сгибаясь от натуги,
взвалив на горб семейные тюки,
агностиками стали от тоски,
на тех, что заливались соловьями,
а нынче деловыми муравьями
таскают в ямку жирные куски.
Печально наблюдать нам и других —
в циновки превратили дамы сердца их.
Иные же друзья для вящей славы,
потыркавшись налево и направо,
несчастно и упорно, как кроты,
копают к ней подземные ходы.

8.

Никто не избежит своей судьбы,
которой мы извечные рабы,
которая скучать нам не дает,
наотмашь нас и в хвост, и в гриву бьет,
давно уж гор златых нам не сулит,
на службу поступать скорей велит.
И Ричи наш не избежит капкана,
которым станет знойная Розанна.
Прорвав бумагу, тут явился кит,
обрызгав автора из своего фонтана.
При чем тут кит! — воскликнет ошалело
читатель, коему до смерти надоело,
зевая, авторскую наблюдать тщету
наматывать слова на пустоту.
Махнув хвостом,        А почему бы нет! —
кит отвалил.        таков был мой ответ.

9.

Продолжим нашу повесть без сюжета,
вернее, без классического. Где-то
должны мы все же вынырнуть куда-то,
тогда-то и пойдет сплошная вата.
Пока же мы ныряем глубоко —
нам дышется и пишется легко.
Не так ли возникало рококо?
Не так ли сочинялись пасторали,
которые хотя и постарели,
нисколько от того не обветшали,
но острым сыром стало молоко?

image008

10.

Все лучшее приходит без натуги,
и нашей вовсе нету в том заслуги,
а если и придется потрудиться,
то это тоже может пригодиться.
Итак, продолжим повесть без предмета,
быть коим обещала, впрочем. Грета.
А как там, кстати, поживает Ричи,
в повадках у кого есть что-то птичье?
Все так же ли он путан и невнятен?
(Язык невнятиц люб нам и приятен).
Все так ли он прилежен и опрятен?
(Но даже солнце в небе не без пятен).

11.

Как царь Эдип был озадачен сфинксом,
как ты, читатель, поглощен торговлей,
мошенничеством или рыбной ловлей,
так друг наш озабочен вечным иском:
теряя меру и забыв приличье,
он ищет то, чему он сам обличье.
Пока Фальстаф мошенничал и врал,
герой наш вычислял свой интеграл.
Пока Пер Гюнт играл с судьбою в прятки,
герой наш наступал себе на пятки.
Пока готовил Клавдий в ступе брату яд,
герой прокалывал булавкой собственное я,
и бился мотылек моего приятеля
под беспощадным взглядом наблюдателя.

12.

Страдания Греты.

image010

13.

Ax, Грета, Грета, порох, баловница,
в пригоршне присмиревшая синица,
журавль в небе, жаркий уголек,
пронизанный булавкой мотылек.
Ах, милая… пришла пора признаться
достаточно темнить и запинаться,
ходить кругами и терять следы
в предчувствии отчаянной беды
или удачи, коих ты причина,
скажи, какая мощная лавина
подхватит нас, закрутит, понесет
и к берегу последнему прибьет,
когда наш час назначенный придет
и новая откроется картина:
когда поблекнут краски декораций
среди больших и малых пертурбаций.

14.

Когда пробьет назначенный нам час
и вежливо попросит нас
смотритель нелицеприятный
немедленно и безвозвратно
покинуть выставку кривых зеркал,
каморку слез и смеха,
кунсткамеру рассыпанного эха,
и ярко вспыхнув, занавес в прорехах
откроет огнедышащий провал,
и слижут языки огня
тебя, читатель, и меня,
тогда не нам ли в мягких струях света
помашет крылышками Грета?

image012

15.

И вот вся наша топография:
жизнь — матрица, смерть — литография,
смерть — мотоцикл, а жизнь — обочина
с краев дороги приторочена.
Угрюм, нечесан, неказист,
куда летишь, мотоциклист,
какой заботой поглощен,
прохожих треском обдавая,
по небу искры рассыпая,
как некий новый Фаэтон,
или как Леня Аранзон,
в крикет с Державиным играя.

image014

16.

Мой друг – одна моя забота.
Блуждая с ним меж инфернальных сфер
средь всполохов пунического ветра,
я сбился с сатирического метра,
первоначальный потеряв размер.
Оплошности подобной чтобы впредь избегнуть,
я памятник решил себе воздвигнуть.

EXEGI MONUMENTUM

ПАМЯТНИК

Я памятник себе воздвиг повыше Миши,*
хотя в Израиле жара посуше,
а здесь в Нью-Йорке выживают только мыши,
что дышат через зад и через уши.
* Гробмана

image016

17.

Мы долго наступая отступали,
и слабые читатели устали,
а сильные читатели уснули,
как часовые спят на карауле,
как курица полезла спать в бульон,
как сладко дремлют мухи в паутине,
как спят взахлеб отшельники в пустыне,
а пауки разводят котильон.
В сны завернувшись с головы до пят,
мои читатели так упоенно спят.

18.

Несись вперед, поэма отступлений,
пусть спящий спит, но не скудеет гений,
пусть мертв мертвец, но не пустует трон,
пока в движеньи кисть, резец или плектрон,
поэта ж увенчаем мы венком
и обдадим презренья кипятком.
Лети назад, фантазия поэта,
туда, где рядом с рифмой-пустяком
нас терпеливо поджидает Грета.

19.

Что если для разнообразия,
а также ради безобразия
мы в девятнадцатой строфе
устроим аутодафе.
Удар кремня и вспыхнул трут,
пылай смелей, наш легкий труд.

20.

Прощание с Гретой

image018

21.

Терзает пламя быстрые листы,
ломает пламя строфные кусты,
и черный дым клубится над огнем
и ярко пепел пламенеет в нем,
огонь палит слова и гнет строку,
и вспархивает Грета к потолку.

22.

Предвижу расставание с предметом,
который занимал нас прошлым летом,
а вас забавит будущей зимой,
прощанье с этим светом, этой тьмой,
с высоким посохом, с дырявою сумой,
с поэмой своенравной этой,
с причудливой меж строк виньетой,
с галетой, кетой, эстафетой,
с конфетой, метой, эполетой,
со стенгазетой и штиблетой,
с монетой, битой, нищетой
и поэтической тщетой —
друзья мои, простимся с Гретой.

23.

Друг Ричи нами также не забыт,
он вовсе не был автором убит
(злодей, стыдись такого подозренья!),
он лишь ушел из поля зренья,
поскольку оказался без зазренья
с персоной авторскою слит.
Он просто человек элиты,
его судьба – судьба улиты,
что сладко в раковине спит,
пока кругом весь мир горит:
его святое неучастье
не множит общего несчастья.

24.

Прощай, прощай, мой друг, моя подруга,
вы – утешенье моего досуга
и украшенье шуточной поэмы,
хоть без сюжета, все же не без темы.
Прощай и ты, соавтор, сочитатель,
соперник, согерой и сомечтатель,
кого я недомолвками дразнил
и кто музыку к Грете сочинил.
Прощайте, кто нам рады и не рады,
пусть наши вам останутся награды,
а мне одна награда дорога —
оставить с дураками дурака.

25.

Предвидя новые забавы,
ночные шумные потравы,
друзей веселые оравы
и пьяно-пряные труды,
я говорю: не ради славы,
а для веселья и растравы
прудите яркие пруды,
растите звонкие сады
и многолистые дубравы
благословенной ерунды,
где в золотых тенетах света
мелькает крылышками Грета!

1985 г. Нью-Йорк

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s