Гурджиев, метафизика, практика

Лекция 23 апреля 2016 г.

Последние годы я бился над идеей множественности метафизик. Между метафизиками нет никакой общности, все они разные и друг другу противоречат. Люди не могут найти общий язык, потому что (я имею в виду идеологические и идейные разногласия, ценностные и вкусовые различия и многое другое, приводящее к отчуждению, конфликтам и войнам) в основе их мышления лежат разные базовые понятия, то есть у них разные метафизики. Но метафизику люди обычно не обсуждают, обсуждают то, что из метафизики вытекает (идеи, эстетические и моральные нормы, вкусы). Вот я и спрашивал: как жить (и умирать) в мире множественных метафизик? Выбрать одну — это узость и невежество, а жить с несколькими тоже крайне неудобно. Кроме всего прочего все метафизики в своей сути ни на чем не основываются, произвольны, бездоказательны — как, например, религиозные мифологии, или философии. Как же, то есть в соответствии с какой метафизикой человеку поступать и по какому обряду его хоронить, если он не решил, мусульманин он или буддист, или и тот, и другой, а еще и третий?

Читать далее

Океан и Жертва

22 и 24 мая состоятся две лекции Аркадия Ровнера в Краснодаре, ниже представлена программа:

ЖЕРТВА

Начиная серьезное предприятие, сев, строительство храма или или дальнее путешествие, и помня о тонких связях между тем, что мы платим и что мы получаем, люди в древности приносили жертву той силе, от которой, по их мнению, зависел успех. Сегодня эта технология забыта, как забыты и тонкие взаимодействия человека со Вселенной. Однако, люди, добившиеся своей цели, знают, какой ценой они ее достигли. Люди, терпящие сплошные неудачи, также догадываются, в чем причина их несчастий. Очевидно, причинно-следственные связи работают не только в физике, но также и в мире наших отношений с реальностью. Эта очень интимная область описывается традициями Востока как законы кармы и дхармы, а западными религиями — как закон воздаяния. Иммануил Кант называл этот закон категорическим императивом, не забывая при этом, что реальность любит играть с нами в прятки, городить огороды и громоздить парадоксы. Отдельного внимания требует ситуация, в которой жертва и то, ради чего она совершается, сливаются воедино. В этом случае реальность теряет свои качества неуступчивости и противодействия, проекты перестают тормозиться, а жертва переживается как праздник и как победа.

ОКЕАН

Океан омывает сушу. Океан завораживает душу. Он покрывает большую часть нашей Земли: необъятный, неисчерпаемый, непредсказуемый, прекрасный. Человек рядом с ним песчинка. Но есть другой еще больший Океан Вселенной, рядом с которым наш океан — ничтожная капля. И есть Океан Времени, в котором купаются все океаны.

Человек соотносит себя с Океаном, включающим в себя все океаны, и хочет Его понять. Для человека Океан одновременно является высшим проявлением умиротворяющей гармонии и разрушительной стихии, перед которыми немеет наш язык, не зная как его определить. Человек попеременно видит в нем Отца, Бога, Творца, Стихию, Хаос, Порядок, Художника, Поэта и Произведение Искусства. Но такое множество метафор говорит нам о смутности наших понятий, об отсутствии в них ясности и порядка. С другой стороны жесткая определенность религиозных воззрений также не кажется больше убедительной.

Отражаясь в нашем языке, этот Океан удваивается, и у нас возникает соблазн подменять Океан нашими представлениями и понятиями о нем. Перед нами встает вопрос, не обманывают ли нас Океан или наше знание о нем. Ведь именно из-за несовершенства нашего знания постоянно меняется наша картина мира и наши представления о себе. Так что это за океан, который омывает нашу Землю?

Беседа, Замечания и Замечания на Замечания

Лекция-Беседа Алексея Романова «о Желаниях»

Скачать (правой кнопкой мыши, «сохранить как»)

Алексей Романов

Некоторые Замечания к Теме «Эрос и Логос»

(в жанре почти манифеста)

Господа, за время нашего вот уже трехлетнего знакомства в наших беседах отчетливо наметились два, скажем так, методологических модуса. Сначала о первом, простом и всем понятном.

Мы говорим о том, что можно изучать положительно или «технически», подобно схеме утюга или компьютера, и что нужно просто знать, чтобы не нести чепухи ни о буддизме «вообще», ни о христианстве «вообще», ни о чем бы то ни было «вообще». Если речь идет о традициях, то эти традиции надо изучать и знать как можно ближе к первоисточникам и людям, имеющим с ними дело. Это уже кому что ближе — суфизм, дианетика или эскимосские шаманы.

Второй модус — это линия логоса и эроса, то есть природы желаний и поступков или собственно философская технэ. И вот здесь парадоксальным образом мы говорим и думаем не о том, о чем мы говорим и думаем, но о том, как мы об этом говорим и как мы об этом думаем. По аналогии с живописью, имеющей дело не с копированием предмета, но с самим видением, или с поэзией, где наша речь теряет предметно-плоскую размерность и оказывается живой стихией, в которой и держится наша способность говорить, понимать и действовать.

Мы не можем думать и говорить о таких вещах, как справедливость, война или история «в лоб», как если бы это были внешние нам предметы.

Говоря об истории, культуре, религии, политике и проч. мы говорим прежде всего о какой-то связи действующих в нас сил и побуждений, то есть о смысле и сущности наших собственных стремлений, поступков и ожиданий, переключая таким образом наше вульгарное «лобовое» восприятие на соответствие естественному ходу вещей. Наши беседы и есть такое переключение, насколько нам это удается.

Говоря о логосе и эросе, мы говорим об эротической технэ, об эротическом диалоге. То есть мы проблематизируем нашу привычную инерцию думать, говорить и поступать вопросом: «действительно ли именно этого я хочу и в самом ли деле именно это мне надо?» Мы проблематизируем как собственную вовлеченность, так и то, чем именно мы задеты, во что именно вовлечены. Чтобы выйти из размерности наших намерений и ожиданий, нужен диалог. Ход диалога лишь отчасти зависит от собеседников. В диалоге аргументация сочетается с непредсказуемостью вывода. Эта непредсказуемость одновременно с замешательством от беспомощности привычных рассуждений разворачивает нас к непреднамеренному и настоящему ходу вещей. Мы можем это почувствовать, подчиняясь и следуя речевой природе-логосу.

Однако в диалоге каждый имеет дело со своим жизненно-драматическим содержанием, которое «запускается» в самодействие через парадоксы или сбои линейного отношения. Мы это видим у персонажей Достоевского и Толстого, в неизбежных противоречиях между следованием заранее намеченному решению и непредсказуемостью поступка. Продержаться в проговаривании открывшейся в диалоге собственной вовлеченности и значит оказаться в спонтанном действии логоса и эроса, в действии самих связывающих нас вещей.
Наконец о методике наших встреч. Я не чревовещатель и не оракул и сам в потоке собственных вопросов, поэтому мне нужны не столько слушатели, сколько собеседники, дабы испытать себя, испытывая других. То есть задавать вопросы и переспрашивать является непременным условием нашего эротического диалога. — Что это такое? — Зачем нам (мне) это надо? Откуда это известно? — вот обычные требования для внятного ответа у вменяемых собеседников.

Поскольку традиционно эрос и логос агональной природы, считаю обязательным полемизировать и не соглашаться хотя бы из задора авось что интересное и выскочит или кто другой подхватит. Существует изречение, что если бы Будда проповедывал крокодилам, то делал бы это на языке крокодилов. Когда кто-то задал Пятигорскому дурацкий вопрос: «А может ли крокодил стать Буддой?», Пятигорский с готовностью ответил, что ни крокодил, ни даже самый гениальный медведь Буддой стать не может — для этого надо родиться человеком. И тут же процитировал, как он выразился, «дивный тантрический трактат, принадлежавший тибетскому ученому ΧVII века КеДубЧе (Grub-che)»: «Да, мы говорим, что Будда сначала был аскетом, потом сидел под деревом боддхи, потом стал пробужденным… Но это все для простых людей. Мы же понимаем, что Будда всегда сидит под деревом боддхи, всегда становится пробужденным, потому что Будда — это всегда о нас самих, о природе наших желаний» (цитирую по памяти — А.Р.). Вот вам результат вполне дурацкого вопроса. Потому что буддизм не о ком-то и о чем-то, а о тебе самом.

И последнее (but not least) замечание: Не клишировать язык, избегать кретинских слов и идиотских выражений вроде «духовная практика», «эзотерическое знание», «энергии» равно как и псевдо-глубокомысленных «дискурс», «проект», «абсолют» и проч.

И еще, господа, давайте все-таки говорить и писать грамотно! Разве можно иметь дело с собственными желаниями-эросом и при этом не видеть не только хода своих рассуждений, но даже своих речи и языка?

За сим остаюсь всегда к вашим услугам А.Р.

Аркадий Ровнер

Замечания На Замечания Алексея Романова

(В жанре замечаний)

Прекрасные мысли и пожелания Алексея Романова, действительно прекрасные и своевременные, нуждаются в некоторых уточнениях.

Сам Алексей является платонистом и платоноведом, то есть одновременно следующим платоновской традиции и исследующим ее. Однако, как он правильно заметил, есть еще суфизм, дианетика или эскимосские шаманы. Есть Гурджиев, и есть Кастанеда, есть большие и маленькие традиции. Есть философия, проблематизирующая собственную вовлеченность и всякую иную мыслительную инерцию, есть кастанедовский Дон Хуан, поедающий пейот и магические грибы, и есть гурджиевская «работа», ломающая инерцию через самонаблюдение. Есть традиции живописи, поэзии и других ремесел, и есть традиция, зовущаяся наукой.

По мнению Алексея, человек может выбирать ту традицию, которая ему ближе («это уж кому что ближе»), то ли потому, что он унаследовал ее от своих предков, то ли потому, что почувствовал индивидуальное влечение, скажем, вдохновившись энтузиазмом другого человека. Как случайность, так и детерминированность такого предпочтения (не говоря уж о том, что предпочтение одной традиции означает небрежение по отношению ко всем другим) делают эту ситуацию (это предпочтение) ущербной. Не случайно все великие религиозные традиции были результатом постоянного стремления к новому и все более мощному синтезу, то есть, к преодолению этого «что кому ближе».

Мы говорим и действуем не в соответствии с тем, что существует само по себе, и не в соответствии с «действующими в нас (субъективными – Арк) силами и побуждениями», а в соответствии с таинственным сочетанием того и другого. То есть – в соответствии с реальностью, включающей внешний и внутренний миры. Жильбер Дюран называет эту реальность не субъектом и не объектом, а триектом.

Реальность имеет не только логическую (математическую), но и метафорическую, музыкальную, пластическую и пр. природы, и философия является одним из способов познания-конструирования реальности. Мы одновременно, в одном и том же акте, познаем и творим, «извлекаем» и конструируем мир, и делаем это в различных сферах: в философии, поэзии, музыке, изобразительном искусстве, архитектуре… и, наконец, в плоскости проживания наших индивидуальных судеб. Философия (платоновская, в частности) не является ни высшим, ни единственным подходом к познанию-творению реальности (триекта). Философия (так же как поэзия, архитектура, скульптура… и наша жизнь) – это игра, часто имеющая для человека серьезные последствия.

Потому нам подобает почтение к тайне не актуализованного (непознанного и несозданного), которое может и не актуализоваться, к которому нельзя подходить не только «в лоб», но и вообще посредством бешеного рацио. В любой высокой традиции есть остановка, пауза, молчание перед лицом тайны. Есть интуитивно соблюдаемые сдержанность, такт, пластика. Философия в своем азарте часто эту границу переходит.

Аркадий Ровнер

Лекция Алексея Романова «Желания Истинные и Мнимые»

Лекция Алексея Романова «Желания истинные и мнимые», прочитанная в Москве 23 декабря 2013 года в рамках серии встреч Лаборатория ИКС.

Аркадий Ровнер: лекция «Новая органика» 7.12.13

Эта лекция была прочитана в Москве, 7 декабря 2013 года и прошла в рамках встреч «Лаборатории ИКС». В ней рассматривается многоуровневое программирование человека и вводится понятие ультимативной непрограммируемой сферы. Раскрываются идеи футуристов и художников, рисовавших «белым по белому». В дискурс вводятся понятия геноморфизм (опора на уже имеющиеся формы фиксации мистического опыта), автоморфизм (мистическое формотворчество) и апофатизм (отказ от выражения).