Николай Боков «На правах птицы»

Аркадий Ровнер регулярно пересекает Атлантику на пути из Москвы в Нью-Йорк и обратно. Впервые он совершил сей перелет эмигрантом в 1974 году. Накануне мы долго разговаривали в столице незыблемой (так казалось) советской империи. Это дурное место для жизни, сказал Аркадий. Нужно искать другое. Его слова мне запомнились, и я не особенно упирался, когда власти подтолкнули к выходу и меня. Ровнер тем временем начал в Америке издание журнала «Гнозис», приехал в Париж, а в 1981-м принимал меня в гости в огромном закопченном доме на границе с Гарлемом. Затем наши пути разошлись. Когда я вернулся с Афона в 1988 году, мне дали в руки московскую газету. В ней было фото Ровнера с благородным серебром в шевелюре и интервью с ним, где я прочитал о моем собственном бродяжничестве по святым местам. На вопрос журналиста о самочувствии писатель ответил: «Теперь мы дома». На той же странице была репродукция с изображением Иисуса Христа. Ну и ну! Три месяца тому назад в Афинах, на борту крейсера «Комсомолец Украины» злой, как собака, лейтенант кгб отнимал у капитана евангелие, которое я тому подарил. А в московской газетке – Христос.

Новая встреча с Ровнером состоялась недавно, за чтением его толстой книги «Пеленание предка» . Это избранная проза писателя за много лет. В сборнике нет однородности, тексты отразили повороты, концы и начала исканий. Книга как зеркало жизни, а что есть жизнь человека, если не лабиринт с указателями, подчас стершимися?

В жизни есть всё. И еще больше, чем всё, потому что Ровнер, выпускник философского, старается понимать. Найти, наконец, «как всё на самом деле». И здесь у него немного коллег в современной культуре, устремившейся со скоростью и шумом обвала к очевидному, к забавным «штучкам» и прибыльной чепухе.

Ровнер ищет смысл существования человека вообще, не только своего личного. В этом его отвага исследователя, ибо для подобного предприятия нужны десятины Толстого или постоянный оклад Малларме. «Обстоятельства выталкивали писателя на панель», – без обиняков начинает Ровнер рассказ «Добрые мойры». Впрочем, и та оказалась полна безработными, и писатель вернулся благополучно домой.

Великий Нью-Йорк бывает местечковым («Армянин во иудеях»), столицей беспомощного эмигранта («Привратник»), ареной иронии над собой («Профессор»). Но писателю не избежать и сладкой ностальгии о времени юности и надежд в далеком краю победных маршей, самоваров и странников («Муки художника», «Юность авантюриста»). Ровнер с младых ногтей изучал историю религий, эзотеризм; эрудиция растворилась в литературном стиле и придавала ему особый вкус и цвет. Иные течения он отверг и высмеял, прежде всего, разинутый рот неофита, его наивность, грозящую застареть в глупость. А вот к просветленному Будде у Ровнера осталась дружелюбная нежность («Внутренняя Калифорния»).

У писателей есть произведения, в которых они по-настоящему одиноки. Когда уходят друзья по делам, публика занята событиями на стадионе, бесполезные книги закрыты. Время невосполнимой утраты, время чистого страдания, и если писателю удается писать, то потому, вероятно, что Бог не без милости. «Черная овца» повествует, по-видимому, о смерти жены писателя, хотя имя женского персонажа другое. Это чреда сновидений, этюд о них, разрезанный, как ножом, двумя абзацами о последнем визите в клинику. Врач стоит в конце коридора и ждет. Никаких особых движений и слов. Однако сознание непреложности настигает читателя. Вот, оказывается, как можно сообщить опыт жизни. Без приемов искусства, не думая о нем, в нем не нуждаясь.

Литературовед поместит однажды Ровнера в литературный контекст эпохи. Атмосфера притчи и сна заставляет думать о Кафке («Гора и гром»), но Ровнер не особенно им интересовался. «Несыгранная игра в гольф», «Мсье Шапелл и его дочь» ведут к Фолкнеру, но, может быть, жизнь в Америке чревата фолкнеризмом? Нарочитость и китч напоминают обериутов, и неудивительно, их творчество было нашим самиздатским открытием 60-х. Молодой Ровнер с восхищением говорил и писал о поэтах Красовицком и Аронзоне. В «Юности авантюриста» мне неожиданно подмигнул профессор Укыков, однофамилец Укыкова, руководителя охоты на человека в моей повести «Страды Омозолелова» (1973). Сильная сторона писателя Ровнера – композиционная ясность целого. Безусловный его дар – уменье начать, мгновенно вовлечь читателя в повествование.

Николай Боков, Париж
«Русская мысль», 2005 г.

1 thought on “Николай Боков «На правах птицы»

  1. Один день НИКОЛАЯ БОКОВА, или
    Проворот колеса судьбы

    Каждый из нас видит другого со своей стороны, с одной стороны. Если другой — наш друг, то по ходу жизни мы узнаем его с двух-трех сторон. Десять друзей открывают друг в друге двадцать-тридцать граней разноцветной призмы каждого из нас. А эти грани с годами еще и меняются, переливаясь и играя в свете общения. И даже если вы знаете друг друга очень давно, не факт, что вы читаете своего друга, как открытую книгу.

    Кстати, о книгах. Николаю Бокову Аркадий посвятил большую главу в замечательной (авто)биографической кн. «Вспоминая себя» (2010). Глава начинается так: «Я заметил, что мои друзья разыгрывают в своих жизнях наши общие с ними возможности… Человеком из моего букета жизненных путей несомненно был Коля Боков» (с. 141). Начиная повествование о полной драматизма жизни и судьбе Николая, Аркадий рассказывает, как познакомился с ним летом 1972 г. на сельхоз-работах в одном из подмосковных совхозов, куда отправляли на месяц нашего брата из «интеллигентской прослойки». Ну, не буду пересказывать эту колоритную сцену, как и дальнейшую историю дружбы Аркадия и Николая.

    Перечитывая сегодня эти страницы, я с легкой ностальгией вспоминаю, как и меня, тогда студента-вечерника и «молодого специалиста» Ин-та философии, сразу послали, летом 1973 г., в можайский совхоз, может быть, тот же самый, где встретились Аркадий и Николай. Ну, а я с ними на один год разминулся. Хотя одна встреча, с Николаем, у меня все-таки была, и не в начале 70-х, а даже раньше, в 1969 г.

    В тот год я, желторотый птенец, вылетел из школьного гнезда и не на шутку собрался поступать на философский. Мои родители-технари, т.е. честные работники, были в тихом ужасе, но виду не подавали. Теперь-то я представляю, что творилось в их любящей душе: «Философ — разве это профессия?!..» В те годы я был упрям до безобразия, и отговаривать напрямую меня не решались. Но кто-то из моих родителей был знаком по работе с родителями одного молодого человека, который только что закончил философский факультет. И звали его Коля Боков. В общем, ему передали просьбу поговорить со мной,.. в смысле отговорить от такого неверного шага в жизни, как филос. фак.

    Яркий солнечный летний день 69-го. Совсем недавно отшумела молодежная 
    революция 68-го во Франции, которая вдохновлялась идеями Сартра. Даже у нас в 60-е издали его книжку «Экзистенциализм — это гуманизм»… Мы встретились и познакомились с Колей на Новослободской. Его вдохновенный облик светловолосого романтика с горящими глазами полностью соответствует тому портрету, какой уже потом нарисовал Аркадий, описывая свое знакомство с ним в совхозе.

    «Саша, Вы собираетесь на философский?! — с места в карьер начал Николай. — Как это здорово!! Быть философом — это лучшее в жизни!!!» После первых же слов я почувствовал себя избранным и укрепился в своем намерении. «А кого Вы читали из философов?» — спросил Николай,.. но, поняв мое замешательство вчерашнего школьника, стал возбужденно ходить по станции между колоннами с витражами и упоенно рассказывать мне про французских экзистенциалистов. Не находя понимающего отклика на моем туповатом лице, он сказал: «Вот что,  записывайте. Вы это должны срочно прочитать…» И он продиктовал мне «Экзистенциализм» Сартра, «Феномен человека» Тейяра, кажется, и еще добрый десяток переводных и неизвестных мне книг. Этот листочек я свято хранил на первом курсе, пока не перечитал весь список. Он сориентировал меня вернее, чем все преподаватели марксистско-ленинских дисциплин.

    После встречи с Николаем «участь моя была решена», я женился на философии и никогда не жалел об этом. Больше мы с ним никогда не встречались. Думаю, он забыл обо мне на следующий день. Но для меня это была судьбоносная встреча. Тогда, в 69-м я стоял на распутьи, и Николай «провернул колесо (моей) судьбы» в нужную сторону (это выражение Кастанеды или другой ученицы Дона Хуана), за что остаюсь ему благодарным по гроб жизни.

    В середине 70-х Николай вслед за Аркадием эмигрировал на Запад. В 1980-81 они встречались в Париже и Нью-Йорке. Последний раз (как следует из книги Аркадия) — в Париже в 2006 г. Николай Константинович Боков скончался на 75-м году жизни, в Париже, 2 декабря 2019 г., за 23 дня до Аркадия Борисовича…

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s