AMOR FATI [1]

 

Когда Григорий был подростком, он придумал закон, по которому дети освобождались от утомительных занятий, а вся нагрузка приходилась на зрелость и старость. Естественно, никто не хотел его слушать, и ему приходилось выполнять свои обязанности. Но когда он повзрослел, он начал искать занятия, не особенно его обременявшие: читал лекции, что-то писал и редактировал, и выходило, что большую часть времени он был предоставлен своим мыслям и наблюдениям. А когда пришёл возраст выходить на пенсию, Григорий перестал работать в тот самый день, когда это стало возможным. Наконец, наступило время, о котором он мечтал ещё подростком, он был свободен и целиком принадлежал самому себе.

Свобода никогда не утомляла его. Ему не нужны были ничьи приказы, чтобы быть занятым и удовлетворённым. При этом он никогда не чувствовал себя одиноким и не знал, что такое скука. Он завёл себе несколько необременительных приятельств, но не искал тесных дружб и особенно чуждался дружеских компаний. Григорий не считал, что дела важнее безделья, и не отдавал одним занятиям предпочтение перед другими. Пробездельничав первую половину дня, он и вторую половину дня мог легко посвятить этому занятию, не догадываясь, что ночь его будет заполнена желанными трудами и бессонницей — непременным следствием как вдохновенных трудов, так и святого безделья.

Он думал, что будет жить вечно. Правда с некоторых пор его утомляло то, что раньше приносило радость. Его раздражали громкая музыка, хохот молодых людей, гордыня стариков, капризы детей. Он демонстративно останавливался на улице, пропуская шумных прохожих.

Часто ему казалось, что деревья, травы и река принесут ему ощущение свежести, но, когда он оказывался в парке или за городом в окружении природы, ему становилось тягостно, и его тянуло в обжитые пространства городской квартиры.

Григорий жил в Берлине и служил метранпажем в газете. Теперь эта работа делается в компьютере, а раньше — при помощи кисти и клея. Работа была однообразная и изнурительная для серьезного писателя, каким он себя считал и, наверное, был им.

Однажды к Григорию обратился Господь Бог и предложил ему изменить свою жизнь, взять котомку и отправиться в странствие. Григорий так и сделал. Он пространствовал целых двенадцать лет, побывал во многих странах, видел много разного, голодал, побирался, спал под дождем и испытывал всевозможные тяготы и невзгоды. Больше всего его удручала узость священнослужителей, с которыми он сталкивался, переходя от одного монастыря к другому, строго судивших его за невнимание к конфессиональным оттенкам.

Однажды у него украли рюкзак, оставленный им в притворе храма, куда он зашел помолиться. Это было для него тяжелым ударом, так как вместе с рюкзаком пропали его многолетний дневник и этиленовая пленка, под которой он прятался от дождей. Постепенно он стал ощущать, что страннический подвиг не даёт ему больше удовлетворения, и что в писательстве он находит больше себя, чем в стремлении жить святой жизнью.

Под конец он вернулся в Берлин, нашёл для себя женщину-немку и снял комнатку на 9-ом этаже в доме без лифта. В дальнейшем условия его проживания постоянно улучшались, а его подруга, к их взаимному удовлетворению, жила в своей собственной квартире отдельно. Улучшались и марки его автомобилей — жить без своего транспорта он уже теперь не мог.

Григорий был доволен прожитой жизнью, и, если бы ему пришлось снова родиться, он бы не захотел никакой другой. Все же он иногда думал о том, верно ли он поступил, когда ушёл из дому, бросив родителей и начав самостоятельно строить свою судьбу, и много позже, когда он эмигрировал во Германию, оставив свою жену Лизу и уехав в эмиграцию с семнадцатилетней Машей. Стал бы он так поступать, если бы ему опять представились эти возможности, или теперь, повзрослев, он остался бы с любящими его родителями, а позднее — с Лизой на родине? Конечно, Лиза больше подходила ему в жены, чем избалованная и капризная Маша. Однако тогда ему было душно в его обстоятельствах, и он страстно искал освобождения, а смотреть далеко он не умел. Теперь к этим двум опрометчивым решениям прибавилось ещё одно – его уход от Маши и их трехлетнего сына.

Проходили годы, зимы сменялись вёснами, за окнами насвистывали скворцы, из влажной земли пробивались фиалки, а в парке Тиргартен разгуливали грузные лебеди, оставляя после себя на дорожках большие неопрятные кучи. Григорий разглядывал этих неуклюжих птиц сидя на скамейке и вспоминал свою московскую бабушку Марию Иосифовну в маленькой фиолетовой шляпке с пером, от которой она упрямо не хотела отказываться, несмотря на намеки её дочери на то, что шляпка эта немного устарела.

Он давно уже заметил, что ему нравится сидеть без единой мысли, слушая своё тело, осознавая, что он – это он. И сейчас он просто слушал какие-то негромкие звуки: вот за его спиной упала высохшая ветка, вот чирикнула какая-то птица. Больше звуков не было, и Григорий заснул.

Григорию снилось, что он бежит по длинной и узкой дороге от догоняющего его ужаса засасывающей бездны вслед за бессмертными богами и, срывая голос, пытается до них докричаться: ребята, подождите, куда вы? Но ребята были уже далеко. Им не было дела до жалкого человека, убегающего от смертного ужаса. Он был в отчаянии: он не один из них, он принадлежит не их славной когорте, а этой длинной пустой дороге, этому отравленному ядовитыми испарениями миру.

И сразу же Григорий оказался в пространстве между мирами, он сидел в кафе и оглядывался на соседей. За столиками вокруг него сидели птицы в человеческий рост и играли в карты. У каждой птицы был свой характер, свой выразительный профиль, особые жесты и мимика. А вокруг них располагались миры со своими богами, звездами, планетами и занятыми собой обитателями. Он видел грани мутных миров, обращённых к нему плоскостями пола, стен и потолка, и этих плоскостей было не шесть, как в обычных помещениях, а великое множество. Он сидел в пространстве между мирами и сознавал, что задерживаться здесь не полагалось. За этим следили птицы, игравшие в карты — ставками в их игре были бедолаги, заскакивавшие сюда с пустынной дороги, убегая от смерти. В нерешительности, какой из миров предпочесть, не чувствуя близости ни одного, Григорий раздумывал, взвешивал, тянул. С каждой минутой его положение становилось опаснее.

Все это он осознал в своём сне, а, может быть, понял, внезапно проснувшись. Понял, что мог бы не совершать те три главных поступка в своей жизни, которые он в то же время не мог не совершить.

Открыв глаза, Григорий увидел: большой чёрный лебедь сидел прямо перед его скамейкой на дорожке и чистил себе клювом крыло. Обращенный к нему глаз птицы был полузакрыт, перепончатые лапы подрагивали. Казалось, он притворялся, что не замечал Григория, но в то же время не спускал с него глаз. Лебедь не изменил позы и не прекратил своего занятия, когда, почти касаясь его, Григорий поднялся и медленно направился к выходу.

Задумавшись, Григорий тяжело шел по дорожке, уйдя головой в плечи, шумно шаркая подошвами туфель. Неожиданно он резко подпрыгнул и с криком отскочил в сторону, едва не упав. Потом обернулся и долго стоял, созерцая увиденное, потирая рукой укушенное место. Оказалось, что, как только он отошел, черный лебедь неслышно пошел за ним и, улучшив момент, больно клюнул его в зад, а потом, отвернувшись, медленно зашагал назад как выполнивший свой долг перед космосом. Несмотря на боль от укуса, Григорий не смог не улыбнуться иронии произошедшего.

 

Москва, 16.04.19

[1]  Amor fati – согласие со своей судьбой: «не хотеть ничего другого ни впереди, ни позади, ни во веки вечные» (Ф. Ницше)

6 thoughts on “AMOR FATI [1]

  1. Свобода никогда не означала, что работать не надо; она означала, что работа не формирует вашу личность и эмоции, что работа — это нечто опциональное, скорее как хобби. В каком-то смысле профессия не определяет нас так сильно, как другие обстоятельства, скажем, семья родителей (или что-то еще). Это тот самый подход позволивший Фалесу Милетскому проверить свою искренность. Для спартанцев главным качеством была храбрость. Для Григория человечность начинается с уровня «принадлежать себе».

  2. ЛЮБОВЬ К СУДЬБЕ, ЛЮБОВЬ К СЕБЕ

    В рассказе почти ничего не происходит… кроме целой жизни главного и единственного героя, если не считать непредсказуемого черного лебедя… Как и многие другие прекрасные вещи Аркадия, рассказ представляет собой автобиографические вариации с очередной попыткой осмысления своей жизненной стратегии и позиции (его сно-видение в междумирье — особая тема, которой я пока не буду касаться). Это и вспоминание ключевых п(р)оступков, и в каком-то смысле суд над самим собой, и оправдание своей жизни, и даже наказание… в виде черного лебедя, неожиданно клюнувшего гл. героя в зад. После такого финала мне почему-то вспомнился эпизод из жизни Гурджиева, давшего пинка под зад своему бывшему ученику, немецкому офицеру на параде, и крикнувшему ему: «Recollection!» (помни себя)…

    Кстати, поздравляю Вас, Аркадий, с переизданием вашей замечательной книги на все времена «Гурджиев и Успенский», посвященной теме духовных отношений Учителя и ученика — теме, которая давно стала самой важной в жизни такого идиота, как я. Еще раз спасибо за большую книгу, как и за этот маленький, но глубокомысленный и многосмысленный рассказ!
    Закончу афоризмом кастанедовского Дон Хуана: «Жить безупречно не значит избегать упреков других людей — это значит не выглядеть идиотом в собственных глазах».

    АзБука Вкусной и Толковой Жизни

  3. ЖИЗНЬ И СУДЬБА

    «Жизнь — это сложная штука, но открывается она просто, как ящик…» Продолжу этот бесшабашный и гениальный эпиграф из наследия известного турецко-подданного мастера игры.

    Жизнь — это безумное приключение в жанре трагикомедии, полной радостей и страданий, сценарий которой, то бишь судьба, написан для каждого из нас, пока мы считаем себя главным героем Пьесы. Что ж тут поделаешь? «Послушного судьба ведет, а непослушного тащит». Постараться достойно сыграть свою роль на сцене жизни — это почти все, что мы можем.

    Что еще? Постараться понять, что участь, отведенная нам судьбой, не более (и не менее), чем роль, а мы — Актеры, способные играть и другие роли.
    Что еще? Попытаться осознать, что мы также и Режиссеры своей жизни, способные на коррекцию ролей и свои творческие находки.

    Возможно ли что-то еще? Попробовать узнать, а не являемся ли мы все — единым и единственным Сценаристом всех пьес и ролей, всех судеб и жизней. Не Я ли Кукловод всех куколок, всех «я»? Узнать, осознать, переживать Себя как Автора… и продолжать проживать, играть ту или иную скромную роль, изживая свою карму с благодарностью своей судьбе.

    Не пеняй на судьбу, не гневи Бога. Все могло бы быть гораздо хуже, чем было… А может стать и гораздо лучше! Стоит поверить, что ты не Статист на сцене Жизни — Ты в ней Актер и Режиссер. А кто Сценарист? «Тат твам аси!» — отвечают адвайтисты. Или как писал в дневнике Блок, надо лишь верить в возможность того, что должно быть в жизни, и Жизнь подарит нам это, «ибо она прекрасна!»

    АзБука ЖизнеТворчества

  4. Здравствуйте, Саша.

    Вот что пишет Владимир Видеманн на «вашу» тему:

    «…в реальности имеет место лишь вечная душа глубокого сна, а дальше разворачивается глобальная иллюзия: чем ближе к уровню бодрствования и связанной с ним гипотезе линейного времени — тем эта иллюзия более тотальная и дезорганизующая (энтропийная). И наоборот: погружение в глубины индивидуального микрокосма (уменьшение энтропии) ведет к снятию иллюзорных противоречий объективно познающего субекта, вплоть до состояния полной недвойственности субъектно-объектного парадокса.

    Проблема в том, что чисто рационально (т.е. на уровне операций бодрствующего рассудка) моя гипотеза трансцендентального холизма не может быть доказана по принципиальным причинам, поскольку нельзя перегнать собственную тень. Единственный способ доказательства — чисто практический, через погружение индивидуального свидетеля в тайную жизнь микрокосма посредством особых техник «психической инверсии». Чем ближе душа к фундаментальной предвечности — тем яснее она понимает законы мироздания.
    Образно говоря, разумеется…»

    Не кажется ли вам, что он, как и вы, утверждая монизм, практически укрепляет дуализм?

  5. Дорогой Аркадий,
    боюсь, я несколько разочарую Вас своим (не)ответом по поводу монизма и дуализма у Вл. Видеманна. На основании двух приведенных абзацев (а также вашей с Владимиром переписки на сайте) я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть никаких категорических суждений о его философско-эзотерической концепции. Могу сказать только одно, что его книги, судя и по вашим отзывам, заслуживают, очевидно, самого серьезного изучения. Но пока я не прочитаю хотя бы одну из них, не буду спешить со своей оценкой. А то получится, как в Союзе Писателей СССР во время печально известных идеологических кампаний: «Я его конечно не читал, но категорически осуждаю».

    За философски грамотным дискурсом Вл. Виде-манна (Видящего-человека?) мне бы хотелось увидеть, почувствовать его интуитивное видение, из которого он рассуждает. А за этим видением попытаться угадать, насколько оно экзистенциально пережито, прожито и интегрально реализовано (в смысле Шри Ауробиндо) в его бытии. И если это осознано на уровне, близком к невыразимой абсолютной истине, (мне) уже не так важно, как это выражено на философском относительном уровне, как монизм (Плотина), дуализм (Декарта) или плюрализм (Лейбница). Видящий, знающий (джняни), может выразить невыразимое, как Вам хорошо известно, самыми разными способами в любой, близкой ему эзотерической традиции или вне всяких традиций (как, например, Джидду Кришнамурти или Карл Ренц).

    Само Единое, Недвойственное, Непроявленное бытие одномоментно эманирует, проявляется, эволюционирует и бытует как (иллюзорный) двойственный, множественный мир. Само вечно Пробужденное сознание одномоментно забывается в грезах майи, мира и личности (я-эго, ахамкара) и пробуждается (просветляется) от субъект-объектного сна. То или иное (не)описание этой немыслимой фантасмагории божественной Игры-лилы зависит лишь от перспективы. В метафизической трансцендентальной благостно-умиротворенной перспективе Единого-целого (Я) здесь нет никаких проблем, драм и трагедий. В личностно-мировой двойственной возмутительно-неблагополучной перспективе (я и не-я), будь то относительный монизм, дуализм или плюрализм, всегда будут сплошные проблемы, споры, конфликты, борьба и трагедия. В лучшем случае — трагикомедия (как это выглядит и для меня), допускающая отрадную возможность пробуждения от всех кошмаров «этой» ужасной и ужасно прекрасной жизни.

    С уважением, АзБука НеЗнания

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s