ЛУЦИЙ ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ

Завершив труды своей жизни и не видя более нужды для дальнейших подвигов, Луций Симплициус принял решение посвятить оставшееся ему время отдыху и созерцанию. Для этого судьба предоставила ему необходимые средства: сносное здоровье, досуг и скромный достаток. Теперь он бережно процеживал поток, плывущий из бесформенного будущего и уносящийся в эфемерное прошлое. Он стал мудрым и жил просто, избегая ненужных страданий и не волнуя себя бурными наслаждениями, к которым привязана недальновидная молодость.

Проснувшись утром, Луций Симплициус выполнял им же созданные правила: принимал холодную ванну, укреплял своё тело гимнастикой, а мысль и душу — созерцанием проносящихся трепетных мгновений жизни, не пытаясь поймать их в ловушку самонадеянной мысли. Мысль просыпалась днём и без усилий уплотнялась в образы и суждения, которые он записывал и собирал для дальнейшего использования, однако планов никаких не строил и замыслами себя не утруждал.

Оглядываясь на прожитую жизнь, Луций видел в ней длинную цепочку ошибок и просчетов, видел он также благоволение Неба к своей персоне и проникался благодарностью к высокому Источнику за незаслуженную заботу. Прошло то время, когда он в дерзких порывах стремился понять и определить в понятиях Божество, создавшее Вселенную и управляющее ею, сейчас он ограничивал себя только благоговением к нему, понимая тщету былых устремлений. Также в молодые годы он пробовал разорвать преграду, отделяющую смертных от параллельного мира. Однако кто-то могущественный надежно охранял эту границу, и он вынужден был отступить и покориться участи людей, запертых в отмеренных пределах. Теперь подобно многим он жил размеренной жизнью, никуда не порываясь и не ища ничего сверхъестественного.

В размеренность его жизни вписывались немногие будничные труды и заботы, ближние и дальние путешествия, а также встречи с приятелями, изредка его навещавшими. Заботы не были обременительными, а путешествия и встречи — частыми и утомительными.

Луций Симплициус жил в суетливый век, и, наблюдая вокруг себя водовороты страстей, держался от них в стороне, осознавая их пагубность. Он видел жестокость и безнаказанность Августа и его окружения, но ведь так было всегда — и при Помпее, и при Цезаре. Всегда наемные убийцы расправлялись с теми, кто не умел держать язык за зубами. Заговоры душились на корню, и даже мысли сегодня могли быть опасны.

Но вот что еще Луций осознавал: иногда Небо вмешивается в человеческие дела, и тогда складываются комбинации, которые никакой гений не смог бы придумать. Тогда происходит невозможное, рушится пирамида зла, начинает просыпаться надежда. Всё срывается с цепи, все ходят полупьяные, обнимаются, собираются толпами, плачут, поют, кричат о свободе. Не раз он наблюдал это в молодости, и всегда это заканчивалось кровавой расправой над дураками, застенками для легковерных и диким страхом для остальных. Потому у Луция были все основания для того, чтобы жить осторожной и вдумчивой жизнью. Но достаточно ли он был осторожен? В этом у Луция не было окончательной уверенности, и тревога его никогда не покидала.

Рим всегда Рим, и соблазны в нем наготове для всякого возраста. Вот менялы, расположившиеся между колонн храма Гермесу, предлагая заложить им имение или рабов. Вот рыбные лавки, распространяющие по утрам ослепительный запах моря и всевозможных морских обитателей. Вот термы, где за известную сумму можно занять отдельную залу с тёплой ванной и пышнотелой красавицей в восточном убранстве. Луций не был стоиком и аскетом, и многие слабости были ему не чужды.

— Ах, Луций, Луций, — говорил ему его племянник Гай, — напрасно ты думаешь, что никто не читает твои тайные мысли.  Все они написаны на твоем лице и в твоей фигуре. Прячь их подальше, иначе тебе не сдобровать.

Гая распирали страсти, и он даже не пробовал их скрывать. Он был веселый, рыжеволосый фавн, глядя на которого трудно было удержаться от улыбки. Зная привычку Гая постоянно подтрунивать над собеседниками, Луций отвечал ему той же монетой:

— Ах, Гай, Гай, когда вы возьмёшься за ум и начнёшь делать что-то полезное? Воспитывать своих детей или изучать юриспруденцию. Может быть в твоей голове тогда появится какая-нибудь завалящая мыслишка.

— Клянусь Дионисом, я всем этим займусь осенью, пока же мне недосуг тратить время на то, что лучше меня делают другие. Но скажи мне правда ли, что ты не только не веришь в существование богов, но вообще отрицаешь какой-либо смысл в человеческом существовании, — отвечал ему Гай, усаживаясь на маленький стульчик, сплетенный из гибкой лозы. Под весом его тела стульчик прогнулся, однако не сломался. Луций полулежал на просторном ложе в атриуме своего дома на Квиринале и держал в руке свиток, который он читал до прихода племянника.

— Да, я и не вижу никакого смысла в твоём существовании, дорогой мой племянник. Что же касается богов, об этом почитай у Цицерона или расспроси его, когда встретишь его по дороге в сенат. Он больше многих думал над этими вопросами и написал сочинение «О природе богов».

— Хотелось бы услышать не его, а твои рассуждения по этим вопросам, дорогой Луций. Верится мне, что ты мыслишь строже и точнее Цицерона, в труд которого я, признаться, заглядывал и не нашёл в нем ничего, кроме предрассудков, — заметил Гай, наливая себе в бокал вино из высокого кувшина.

— Я мог бы поделиться с тобой некоторыми моими размышлениями, — подумав, ответил Луций, — но только при одном условии: ты должен сдерживать свое нетерпение и следовать за мной, подражая сократовским собеседникам.

— Принимаю твое условие, дядюшка. Начинай, я весь превратился в слух, — заверил Гай.

Отложив в сторону свиток, Луций встал со своего ложа и начал прогуливаться по атриуму, левой рукой распрямляя складки хитона и потирая правой свою переносицу. Наконец, он заговорил:

— Признаешь ли ты, Гай, что возможно только одно из двух: либо Вселенная создана высшими существами, разделяющими с людьми чувство прекрасного, либо она возникла сама по себе, оттого что сама Природа содержит в себе стремление к согласованности и порядку?

— Признаю, это так и никак иначе.

— Признаешь ли ты, что согласованность, порядок и красота Вселенной — это лишь видимость, скрывающая под собой необъятную и бездонную Бездну?

— Признаю и это, — ответил Гай Луцию.

— Но поскольку качеством видимости могут обладать обе Вселенные, большая и малая, тогда прежде всех других должен быть задан вопрос о том, действительно ли существует мир или же он является лишь видимостью и умозрением, не так ли?

— Так, Луций, истинная правда.

— Говорит ли тот факт, что происходящие в мире события вовсе не всегда нам нравятся, а часто вообще идут в неблагоприятном для нас направлении, о реальности мира?

— Не знаю, как ответить тебе, Луций, клянусь Посейдоном.

— Тогда скажи, имеются ли у тебя доказательства реальности мира, в котором мы живём?

— Нет, не имеются.

— Значит этот вопрос мы решить не можем.

— Не можем, Луций.

— А тогда наш мир может быть иллюзией, как утверждают индусы и те, кто говорит, что наша жизнь это сновидения богов.

— Да, это вполне может быть, Луций.

— Или боги заколдовали людей и внушили им, что они люди.

— Может быть и так.

— Мы ведь рассуждаем с тобой о тех богах, которые, по мнению некоторых, создали или сновидят или внушили нам, что мы видим Вселенную, не так ли?

— Да, именно о тех богах.

— Мы говорим с тобой о Вселенной, в которой мы видим порядок и согласованность, не так ли?

— Да, именно так, Луций.

— Но ведь ещё в мире есть большая Вселенная, или Бездна, в которой мы не наблюдаем никакого порядка. Не может ли быть, что мы просто не в состоянии увидеть там ничего похожего на порядок?

— Да, может быть так.

— А теперь сделаем из нашего рассуждения предварительные выводы. Во-первых, мы не можем сказать, возник ли в мире порядок сам или он создан богами. Во-вторых, мы не знаем, создан или внушён нам богами порядок в нашем мире. В-третьих, мы тем более ничего не знаем о большой Вселенной, или Бездне. Наконец, в-четвёртых, мы не знаем реален ли мир или он есть наша общая иллюзия и самообман. Можешь ли ты, Гай, возразить против этих четырёх умозаключений?

— Невозможно возразить, Луций.

— Сможет ли кто-либо, будь это какой-нибудь великий мудрец или сам Август, опровергнуть эти заключения? — воскликнул Луций, остановившись перед Гаем, уставшим уже сидеть на плетённом стульчике и больше всего на свете желавшем встать и потянуться.

— Уверяю, что даже наш император не сумеет тебе возразить, — вскакивая, прокричал Гай и начал разминать свои затекшиеся от долгого сидения члены.

Неожиданно за воротами атриума раздался шум, ворота распахнулись настежь и в атриум вошли шестеро вооруженных воинов во главе с маленьким пухлым человечком, который, выпятив грудь, подошёл к двум изумленным философам.

— Именем императора Октавиана Августа вы арестованы, — провозгласил человечек пронзительным голосом. — Вы двое обвиняетесь в неуважительных высказываниях в адрес императора. Завтра суд рассмотрит мое обвинение, по которому вам грозит лишение собственности и усекновение голов. Только император может вас помиловать и оставить вас в живых, так что пробуйте к нему достучаться, однако сомневаюсь, что ваше ходатайство будет успешным.

У Луция Симплициуса потемнело в глазах, и он схватился за колонну, чтобы не упасть от внезапно охватившей его слабости. Всю свою долгую жизнь он ожидал этой сцены, и вот она случилась. Он знал по опыту, что ждать пощады бесполезно — его арестовали только для того, чтобы поживиться его собственностью в пользу императорской казны, а его смерть нужна им для того, чтобы беззаконие не всплыло когда-нибудь в будущем, когда к власти придет другой император, уничтожив теперешнего. И ещё он понимал, что именно его мысли о богах были настоящей причиной того, что с ним случилось.

Со связанными руками Луций шагал по внезапно обезлюдевшей улице между стражников вслед за маленьким толстым человечком под истошные вопли Гая, обвинявшего его в том, что с ним случилось. Гай кричал так громко, что из дверей выглядывали и тут же прятались испуганные соседи:

— Это он, это Луций Симплициус, это он изменник и заговорщик. Я слышал от него сам, что он собирался убить императора. Подлая тварь! Он безбожник! Его нужно распять! Отпустите меня! Я не виноват! Горе мне, я страдаю невинно.

Он вопил весь путь до тюрьмы и замолк только тогда, когда на двери за его спиной громко лязгнула задвижка.

 

24.08.18

Москва

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s