Островок леса

Времена и в самом деле были препoганнейшие. Мысль погасла, искусство ослепло, даже здание науки, всегда казавшееся устойчивым, как египетские пирамиды, развалилось по кирпичикам. И лишь государственные каналы вещали о нескончаемом празднике. Но празднике для кого? Во всяком случае не для Германа и его знакомых.

Страна, в которой обитал Герман, постоянно выбиралась из бед, в которые загоняла себя с непревзойденным упорством. То в ней веяло ветром перемен, опьянявшим и глупых, и умных, то налетал ураган хаоса, и бесы, разжиревшие на хаосе, наводили порядок и отхватывали на этом порядке еще бо́льшие состояния. Волны накатывали и отступали, а жизнь играла в извечную игру в кошки-мышки, где мышами были беспечные люди, а большой чёрный кот прятался за углом и выскакивал, когда его меньше всего ожидали.

Герман думал: нужна сумасшедшая идея, которая перевернет души людей. И нужен механизм вживления этой идеи в них, какие они ни есть. Механизм этот был известен с глубокой древности — создать группу одержимых и сделать так, чтобы они могли заражать других, а другие — третьих. И тогда началось бы великое восстановление человечества. Естественно, нужно было найти возможность нейтрализовать противодействие государства, как это сделали в своё время христиане и мусульмане, привлекая сторонников из правящих клик и устраняя противящихся.

Проигрывая в голове этот план, Герман осознавал, что человечеству, какое оно есть, нужен духовный комбикорм, который создавал бы в нем ощущение сытости и довольства. Ничего более качественного человечеству сегодня не требовалось.

Эти и подобные идеи давно уже не давали Герману покоя, однако у него не было живых собеседников — только древние мудрецы и несколько близких ему по духу мыслителей, также уже покинувших этот балаган. Что же касалось его живых современников, то есть, так называемого человечества, эти всю жизнь только готовились к жизни — торговали, совокуплялись, рожали и растили себе подобных, — жить же им было некогда.

Уходило время, но ни в самом Германе, ни в его окружении ничего не менялось, а бесплодные мысли иссушали душу нашего героя. И вот в один прекрасный день Герман решил, что пора действовать. Сколько можно топтаться на месте и ждать благоприятного момента! Или — или.

Утром у Германа ещё не было никакого плана действий. Однако ночью ему приснился сон, придавший ему решимости. Герман увидел себя в дурдоме в палате, полной сумасшедших. Вокруг царило радостное возбуждение: сумасшедшие обнимались, смеялись, кричали, размахивали руками и делали другие странные телодвижения, которые должны были означать торжество обретённой ими, наконец, долгожданной свободы. Психи были единодушны в общем порыве. Они были одеты в белые длинные халаты без рукавов, на головах они носили синие колпаки с разноцветными помпонами и колокольчиками.

В этом общем веселье Герман чувствовал себя вполне благополучно. Дело в том, что он вдруг обнаружил в себе способность переговариваться со многими из своих соседей, вовсе не пользуясь словами. И мысли, которые он мог каким-то непонятным образом читать или слышать, были радостны и дружелюбны.

У него было чувство, что он, наконец, нашёл своих друзей. Но почему все они были сумасшедшими? Нет, они вовсе не были сумасшедшими. Герман никогда ещё не встречал более счастливых людей. Перед ним было свободное и счастливое человечество, которое не нужно было спасать. Оно само себя спасло общей радостью. Разве быть счастливым означает быть сумасшедшим?

Так случилось, что, не успев ничего понять и ничего особого сделать, Герман выскочил из этого необычного сна. Он долго не мог понять, где он находится и что с ним происходит. Сновидение все ещё в нем полыхалось, хотя он постепенно узнавал свою комнату и вспоминал ожидавшие его сегодня дела. В нем проснулись его привычные заботы и требовали освободить для себя пространство в его сознании и жизни.

Однако долго ещё, пока он умывался и завтракал, у него не пропадало ощущение, что он находился в другом пространстве, противоположном его окружавшему. С точки зрения каждого из этих двух пространств другое было его онтологической противоположностью. Получалось, что Герман нёс в себе две несводимые половинки реальности, и все же они мирно жили в нем и были самим Германом, его собственной персоной. Возможно ли это? Нет, невозможно. И все же они были им, а он был ими.

Потом в течение многих часов жизни нашего героя происходили всплески этого переживания, названного нами сновидением, причём каждый раз всплывали новые или прокручивались старые детали сновидческого праздника. Так, примерно через час после пробуждения Герман вдруг увидел, а точнее, осознал, что рядом с ним танцевала (ритмически поднимала свои обнаженные руки и вела ими из стороны в сторону) худая высокая женщина, при этом между ним и ею шёл телепатический разговор, касающийся природы реальности. Женщина утверждала, что все существующее реально, и даже то, что обыденное сознание квалифицирует как безобразное, обладает статусом реального и подлинного существования, он же отстаивал мысль, что безобразное имеет особый статус и полагается богами как нереальное. И тогда Анна, так звали эту стройную танцовщицу, бросила на него долгий пронзительный взгляд, и Герман понял, что в мире нет ничего недостойного требований самого требовательного бога, и ещё он понял, что этот взгляд до конца его жизни будет жечь его переживанием счастья и безудержной свободы.

Герман записал эти воспоминания во время перелёта из Москвы в Уфу, куда он летел для того, чтобы навестить своих родителей, встретиться с двумя девушками Леной и Мариной, а также со своим приятелем Саввой, пустившим в этом городе глубокие корни.

Герман был родом из Уфы, города, раскинувшегося на просторах Заволжья. Везде живут люди, создавая становища, отгораживая для себя и обогревая углы. Родители Германа, отец — врач, мама — учительница, построили свою семейную жизнь в трехкомнатной квартире панельного дома, вырастив двух сыновей, Германа и его брата Владлена и поделившись с ними всем, чем были богаты: легким нравом и умением жить без лукавства. Герман был неспортивен, но умён и одарён талантами, а Владлен талантами не блистал, зато к любому человеку умел подобрать ключ и в любой компании найти себе применение.

Еще был у Германа школьный приятель Савва, искатель истины, но не в людях и не в книжках, а в самом себе. С Саввой Герман дружил со школы, но позже им пришлось расстаться — Герман пошёл своей дорогой, а Савва — своей. Савва остался в Уфе и ушёл в себя — он не делал уступок месту, где жил, и любым обстоятельствам. Стремился быть верным себе, не гнуться, не подлаживаться ни подо что, короче, замкнулся на себе самом, жил в своей одинокой квартирке, сидел на сухарях и картошке, но службу не искал, поддержку у своих родственников и приятелей — тоже. Савва повлиял на двух братьев своей непримиримостью к слабостям, главным образом – к собственным. Лествичник дал Савве стержень, Брянчанинов — интеллектуальную опору, а Махатма Ганди вдохновил его на эксперименты в диетике. Одиночество было ключом его устремленности, молчание — законом его существования, а дисциплина — его доспехами. Герман был единственным, с кем Савва сохранил связь и принимал его у себя, когда тот бывал в Уфе, и слушал его излияния, может быть потому, что сам нуждался в собеседнике, уставая от одиночества.

Братья Герман и Владлен тоже стали искателями истины, но не в самих себе, а в людях и книжках. Владлен быстро нашёл для себя лежащую на поверхности истину в лице заезжего Учителя, а в свите этого Учителя отыскал себе невесту и уехал вместе с ней на ее заморскую родину поближе к их общему Учителю.

С родителями Герману было всегда легко, они не пытались его воспитывать, во всяком случае, слишком прямолинейно, и он им был за это признателен. Герман был к ним внимателен и заботлив, как, впрочем, и ко всем близким людям. И все же он не усидел под родительским крылом, подался в Москву, нашёл себе друзей и остался в ней жить. Навещая их время от времени, он всегда привозил им подарки по их непритязательному вкусу, знакомому ему еще с детства. В Москве его закрутили столичные вихри, и работа тоже не давала ему продохнуть. Туда же вслед за Германом, но как-то невзначай, из той же Уфы переехала девушка Марина. За нею чуть погодя потянулась ее школьная подруга Лена.

А между тем вокруг Германа, жившего в московской тусовке среди ласковых девушек, осеняемого любовью родителей и подвигом Саввы, было тепло, хотя кругом — и он это остро чувствовал — царил космический холод. Души корчились без опоры, неся на себе проклятие оставленности и предчувствие новых бед, не понимая причины своих страданий. Герман смог отгородиться от этого холода родными тёплыми существами и прежде всего девушкой Мариной, к которой прилепился своей сердцевиной и всеми своими поверхностями. Марина, самостоятельная девушка, печатала в нескольких глянцевых изданиях и на соответствующих сайтах отчеты о ведущих трендах в области мод и довольно успешно. Ездила по миру на модные показы, писала о высокой моде, печаталась на заморских языках. А у Германа было другая профессия — разработка проектов дизайна как частного, так и коммерческого характера. И когда Марина оставила Германа и ушла к известному кутюрье Василию, Герман сумел эту измену пережить и сохранил с Мариной доброе приятельство.

Лена и Марина были его надежными спутниками жизни. Он любил Марину, но своенравный характер и ее неуемность не дружили с его добронравием и устойчивостью. Случайно через Марину в его жизнь вошла Лена, подругу повсюду сопровождавшая. Трое понимали друг друга, как никто другой, а Василий им не препятствовал и в их тройственный союз не мешался. Просто ему это было не нужно. Вот и на этот раз он остался в Москве, а святая троица оказалась в Уфе, привлеченная общим участием в одной крупной тусовке, о которой Василий даже и не слышал, а услышал бы — не стал бы интересоваться.

Прилет Германа внес в родительский дом светлую радость, его кормили, поили, расспрашивали о московском житье-бытье и даже пытались уложить поспать после перелета. Но когда ему позвонила Лена, прилетевшая в Уфу вместе с Мариной, и сбивчиво, заглатывая гласные, начала вводить его в курс новостей — вчера были на клавесинном концерте в знакомой галерее, рядом открыли ливанский ресторанчик, куда непременно нужно сходить, но главное – в Уфу уже прилетел Шри Рави Кумар, и сегодня состоится сатсанг, в котором мы все должны принять участие, — Герман быстро собрался и, поцеловав родителей, убежал на встречу с приятельницами.

Герман шёл через лесок к автобусной остановке. Это был небольшой участок дикорастущих деревьев среди человеческих застроек, остаток природного леса, покрывавшего когда-то эту округу — далеко не девственный лес, да и не лес вообще, а островок природы, загаженный людьми, но ещё не убитый до конца человеческими стараниями.

Без преувеличения можно было сказать, что он знал здесь каждый кустик, каждое дерево. Здесь среди тропинок, пней и лужиц, по которым он сейчас шел, отмечая знаки запустения —  пластиковые упаковки, рекламные листовки, бутылки и сигаретные пачки, — в давно ушедших в прошлое годы ему доводилось и разбираться с драчливыми мальчишками из старших классов, и целоваться с жеманными девочками, и собирать грибы, и кататься на лыжах, и валяться с книжкой в свежей густой траве. Много лет он ходил этой дорогой в школу, а позже, повзрослев, иногда возвращался домой подвыпившим после поздних гулянок.

Да, это был замусоренный островок леса между городскими застройками, пространство со своими границами, в котором уже нет ни свежей травы и стройных деревьев, нет того особого шума, шорохов, того воздуха, которые так непохожи на человеческий искусственный антураж. Теперь природа попорчена, исковеркана, как и люди, живущие вокруг нее, но что-то ещё теплится, ещё можно погреться о что-то живое: стволы, ветки, листья, кора…

Герман дошёл до дуплистого дуба, росшего посреди поляны, покрытой облетевшей с него ржавой листвой. Это был своеобразный центр перелеска, полпути между родительским домом и остановкой автобуса. Он походил по этой листве, послушал, как она шуршит под его ногами. Потом обошёл дуб, споткнувшись о замаскированный листьями корень, погладил его кору и даже, убедившись, что за ним никто не наблюдает, приложил к ее шершавой фактуре горячую щеку.

До остановки было пять минут хода, тропинка вела его прямо, а потом сворачивала в густой кустарник и заканчивалась перед продовольственным магазином, пристроившемся на двухполосном шоссе, ведущем в город. Рядом была его старенькая школа, куда он не заглядывал вот уже десять или, может быть, двенадцать лет.

Выходя на шоссе Герман, порадовался упругости своего тела и благодушию, царившему у него на душе. Как хорошо, что он больше не ребёнок, что он теперь в Москве, где миллионы людей живут, не замечая один другого и не нуждаясь друг в друге.

Герман давно знал о Шри Рави Кумаре и об основанной им международной компании, носящей название Радость Жизни, отделения которой открыты во множестве стран и связаны с ООН. Учение ведическое, точнее — адвайта-веданта со всеми стадиями, ритуалами и прочая. Давно, ещё перед Москвой, он был на базовом курсе РЖ вместе с Саввой и братом Владленом. Много лет те или иные люди вокруг него вдруг оказывались связаны с этой организацией, и вот теперь он сделал большую коммерческую работу для них — дизайн бренда и сайта организации.

Лена с Мариной были давно вовлечены в РЖ, практиковали пранаямы, время от времени проходили их курсы молчания и т.д. И так получилось, что его план по приезду в Уфу к родителям совпал с большим курсом для учителей РЖ со всей России. Его вёл Шри Рави Кумар.

Лена с Мариной встретили Германа под колоннами на ступеньках городского театра, арендованного на этот вечер администраторами РЖ. Девушки поцеловались с ним, а потом Лена уверенно взяла его под руку слева, а Марина пристроилась справа, и они направились ко входу. Знакомые дежурные обменялись с девушками улыбками, и вот они уже среди пестрой толпы в театральной раздевалке. На Лене изящная желтая накидка, придававшая ей европейский лоск, а Марина — на каблучках и в знакомой красной кожаной куртке. Вместе с Германом в его твидовом пальто стального оттенка троица создавала заметную группку.

Их мгновенно окружили приятели и приятельницы из РЖ-тусовки. Разговоры вертелись вокруг сегодняшнего события и приезда Шри Рави Кумара, прибытие которого ждали с минуты на минуту. Атмосфера здесь было пропитана почитанием Гуру, даже преклонением перед ним. Герман знал, что это почитание глубоко сидит в окружавших и разделяется Леной и Мариной. Многие мечтают хоть минуточку побыть с Мастером и всячески его боготворят — кто-то совсем слепо, кто-то с более глубоким пониманием и больше внутри, чем снаружи. Герману еще раньше повезло оказаться совсем рядом с Шри Рави Кумаром — в Москве он презентовал лично Мастеру проделанную им дизайнерскую работу, а сейчас он волею судеб оказался на закрытом курсе для учителей РЖ.

В зале было около четырёхсот учителей и великое множество заинтересованной публики. Атмосфера была накалена, а когда он вместе с девушками очутился на сцене рядом с Мастером, он почувствовал, что готов раствориться в общем восторге.

Герман оказался на сцене как раз в тот момент, когда Шри Рави Кумар раздавал даршан для учителей — хлопая всех красной розочкой по голове. Германа тоже хлопнул. Почувствовал ли он при этом что-то особенное? Да, почувствовал. Герман чувствовал смущение от нахождения в чужой среде, но и радость, и удовольствие от общения с Мастером. Бросалось в глаза то, что в этом круге не ценились самостоятельность, собственная позиция и критическое отношение к тому, что происходит вокруг. И все же Герман внимательно прислушивался к атмосфере, потому что Марина говорила, что чувствует нечто, идущее от Мастера — нечто масштабное, надчеловеческое. Сам он ничего такого не чувствовал, но на сцене во время даршана ему показалось, что методы, используемые Мастером, работают безупречно. Он понимал, что Шри Рави Кумар ушел далеко вперед в работе по облагораживанию человечества, и ему захотелось участвовать в этой работе активно и самостоятельно. Но возможно ли такое участие? Не придется ли ему полностью положиться на всезнание Мастера и отказаться от своей воли?

Встреча с Саввой была назначена на второй день его визита в Уфу. Было дождливо и ветрено, когда он добирался до домика Саввы. Дождь был порывистый и сильный. Небо покрыли темные длинные облака, быстро несущиеся на запад. Зонта у Германа не было. Он поднял воротник пальто и надвинул на лоб легкую серенькую кепку — благо домик Саввы находился недалеко от автобусной остановки.

Деревянный дом достался его приятелю после смерти его родителей, умерших от странной болезни, которую врачи так и не смогли квалифицировать. У них стали отказывать важные внутренние органы, а потом руки и ноги. Мучились они недолго и ушли почти одновременно. Похоронив их, Савва сначала впал в глубокую прострацию, он не мог никого видеть и ни с кем общаться. Особенно с родственниками, которые донимали его своими заботами. Ему пришлось с ними рассориться, чтобы пресечь их домогательства. Наконец, его оставили в покое, но долго еще засылали к нему полицию и других подозрительных людей, чтобы выяснить характер его упрямства или, может быть, сумасшествия. Все это было позади, последние десять лет Савву больше никто не беспокоил, предоставив ему возможность жить так, как ему заблагорассудится. Домик Саввы был крохотный, ветхий, таких в городе больше, наверное, не было. Кажется, домик не был в состоянии укрывать от ветра и дождя, а тем более от морозов. Но Савва жил в нем и лучшего жилья для себя не хотел.

Когда Герман вошел в незапертую дверь, ему показалось, что ветер засвистел даже громче, чем на улице. В прихожей капало с потолка и пахло нежилым помещением. Он шагнул в комнату. Герман застал Савву за растопкой железной печки. Стоял сентябрь, и вечера пока были тёплые. Но Савва жил не по календарю. Дрова были влажные от дождя, и огонь не занимался. Савва настойчиво подкидывал в печку сухого хвороста и мял газеты. Газеты и хворост быстро прогорали, но дрова не загорались.

— Зачем тебе печка?

Это был первый вопрос, который Герман задал приятелю, посидев на табуретке и понаблюдав за его усилиями. Дело в том, что, когда он вошёл, Савва даже не обернулся. Тогда, оглядевшись, Герман пододвинул поближе табурет и начал наблюдать за работой приятеля. Свой первый вопрос он задал ему минут через пятнадцать после того, как вошёл.

Савва всегда долго думавший перед тем, как что-то сказать, сейчас ответил ему быстро, почти не думая. Он сказал:

— Я хотел посидеть с тобой у огня.

Тогда Герман взял топорик и начал раскалывать поленья, так что из одного получалось пять или десять. Такие лучше принимали огонь. Скоро в печке загудело от жара. Приятели сидели перед открытой дверцей и смотрели на огонь.

— Я думал развести костер во дворе, но дождь спутал мои планы, — сказал Савва.  — Сейчас закипит вода в чайнике, и мы попьём чай.

— Хорошо, — ответил ему Герман. — Я как раз принёс яблочный пирог.

Однако печка долго разогревалась и чайник не закипал. Зато огонь в печке ярко горел, дрова трещали и выбрасывали из открытой дверцы яркие угольки, которые Савва подбирал и забрасывал обратно в печку.

Прошло не меньше часа, прежде чем печка разогрелась и чайник начал петь свою знакомую чайную песенку. Савва ополоснул две кружки кипятком и засыпал в них липовые цветочки и листья. Герман залил их кипятком. Теперь нужно было ждать, когда чай остынет и его можно будет пить.

К этому времени Герман, наконец, вошёл во временной ритм Саввы. Савва почувствовал это, и они начали взаимодействовать.

— Понимаю, каково тебе, — сказал Герману Савва. — У меня другое время. И в нем другие мысли и слова. Ну что ж, задавай вопросы.

Да, у Германа скопилось очень много вопросов. Они собирались и складывались в копилку со времени их прошлой встречи. Это были и старые, заданные уже когда-то вопросы, на которые он получал ответы, его не удовлетворявшие или не до конца принятые им, и вопросы, созревшие за последние месяцы его суетливой жизни. Это были не просто вопросы для Саввы, но такие, которые он задавал самому себе и не мог от них освободиться. Все собиралось здесь в узел и требовало разрешения. Приятели слишком давно и слишком хорошо знали друг друга, их души настолько срослись, что для Германа разговор с Саввой происходил не снаружи, а внутри его самого, в самой последней его глубине, открытой для вербального касания. И что главное — здесь уже давно не было субординации, превосходство или подчинение авторитету давно уже были отброшены, здесь царило то душевное равенство и та предельная честность, какие возможны только у любящих и дорожащих друг другом братьев. И Герман начал спрашивать брата:

— Что есть у тебя? Ты ушёл от суеты, но подозреваю, что теперь у тебя другая суета, не так ли?

— Смог ли ты отгородиться от нечистот, которые захлестывают меня изнутри и снаружи?

— Ты ведь, как и я, не христианин, не мусульманин, не буддист, не адвайтист и никто другой из записных святош. Ты, честный одиночка, прячешься от мира, и как я, хочешь ему помочь.

— Есть ли сегодня хоть какая-нибудь надежда у одиночки, не спрятавшегося за высокими стенами вер, когда все веры дискредитированы?

— Может ли одиночка построить лестницу и взойти по ней в надежное место?

— Можно и нужно ли что-то делать для ближних?

— Можно ли верить реальности: мыслям, страстям, предметам, социальному миру, культуре?

— Есть ли высшая реальность, недоступная уму, о которой сбивчиво рассказывают верующие?

—  Как победить острое желание уйти из этого мира, и нужно ли с этим желанием бороться?

— Для чего жить?

И еще много-много вопросов задал Герман. Он спрашивал — Савва в основном молчал. Разговор приятелей затянулся до глубокой ночи.

Островок леса между городскими застройками в ярком мертвенном свете луны показался Герману чуждым и неприветливым. Герман дошёл до дуплистого дуба посреди поляны, утонувшей в его ржавой листве. Он походил по листве, пошуршал, постоял, послушал. Потом подошёл к дубу, слегка споткнувшись о прикрытый листьями корень, потрогал его кору. Махнул рукой и направился к родительскому дому.

Утром родители обнаружили его неподвижное тело, лежащее на спине под одеялом. На тумбочке лежала короткая записка «Я запутался» и рядом пустой пузырек от отцовского снотворного.

 

Аркадий Ровнер

7.11.17  Москва

19 thoughts on “Островок леса

  1. «Для начала принесите жертву, без сознательной жертвы невозможна какая либо дальнейшая работа. И в первую очередь, принесите в жертву свои фантазии. Фантазии о прошлом, о будущем, о себе сейчас, мечтания. Это одна из главных причин сна. И еще принесите в жертву свое страдание. Хватит страдать и жалеть себя».

  2. Очень интересно построен рассказ: сущностное и иллюзорное поданы методом традиционного последовательного повестовавания, автор нигде не дал подсказок-акцентов. И потому, как мне представляется, ему удалось передать читателю состояние Германа, пребывающего в реальности как во сне и потому в сходном с состоянием «героя» «проскочить» значимое и по-настоящему реальное. Поэтому, по завершении рассказа, приходится вернуться и заново всмотреться в текст. Интересно, будет ли такая возможность в режиме реальной жизни? Сомневаюсь. Приход к разрушительному финалу начался у Германа после общения с дубом, о корень которого он вспоткунлся. Можно вспомнить эпопею Толстого, но там дуб символ возрождения. здесь — точка отсчёта, за которой герой понимает, что ему ничего не остаётся, кроме как признаться в полной бессмысленности своей жизни и несостоятельности, иначе зачем выбирать смерть? Финал закольцован почти теми же словами, что и описание встречи с дубом в середине рассказа. Возможно, дуб зесть — это Древо Жизни, соединяющее миры, однако Герман «проскакивает» возможность познания и диалога, ищет ответов опять вовне, идёт за ними к Савве, и, возможно, это лишь часть сна, видения, начавшегося под деревом. Горько, но справедливо.

    • Вот что значит чуткая и глубинно-психологическая «критика»! Браво, Валерия! Редкое сочетание поэтического и философско-символического взгляда на скрыто-драматическое повествование (Аркадия). Есть у кого поучиться не поучающей критике, а «критике» возрождающей своей любовью. Вот стиль мышления, к которому хочется стремиться и размышлять сообща. Не знаю, как Аркадию, а мне так бальзам на душу.

  3. Парадоксальный конец рассказа. Трудно выразить впечатление словами попробую эти подобием стихов.

    Если запутался сам в себе
    Кто же распутает узелок?
    Может быть Бог?
    Но Бог в узле
    Как мысль и её итог.
    Может быть смерть?
    Своим ласковым Да!
    Она не осудит губя.
    Но этот узел больше чем жизнь,
    Больше чем время, пространство, творенье…
    Это всё нити мгновенного сна
    Если вы спите, видна лишь вина.
    Ну а проснуться не сможет никто
    И бесконечное эхо не то… о…о…о

  4. ВОПРОСЫ ГЕРМАНА И ОТВЕТЫ ШРИ РАВВИ САВВЫ

    «Да, у Германа скопилось очень много вопросов. /…/ Это были не просто вопросы для Саввы, но такие, которые он задавал самому себе и не мог от них освободиться. Все собиралось здесь в узел и требовало разрешения».

    — ДА, в этом и есть подлянка. Вопросы теснятся в голове, завязываются в узел и неотступно требуют разрешения. И кажется, что их можно решить, а когда решишь, станет спокойно и хорошо… Не станет! Решишь одни вопросы — вскоре на их месте, как головы дракона, вырастут другие. Порождать вопросы — любимое занятие нашего ума. И занятие непрерывное, если ум привлекает к себе наше внимание. Вопрошание — это образ жизни ума, и не очень здоровый. А вот когда ты действуешь — активно, страстно — действие захватывает все внимание, а ум — в отключке, и включается лишь тогда, когда нужно оперативно помочь действию какой-то подсказкой. А так, только представь, ты несешься на горных лыжах, причем не очень умеешь кататься, и что, ты думаешь о чем-нибудь, вопрошаешь о смысле бытия, ищешь ответы на вопросы?! В одном комедийном фильме два мужика на горном курорте лихо едут с горы и на лету… философствуют о женщинах. Это одна из самых нелепых, нереальных сцен, какие я видел в кино. Когда ты действуешь всем своим существом, ум молчит и боится рта раскрыть, чтобы не помешать верному движению. А оно всегда верно само по себе, если ум не ставит ему палки в колеса. Так действует на ум захватывающее действие.

    Другой случай оставить ум без внимания предоставляет восприятие — внешне пассивное, но тоже страстное в своей жажде вос-приятия, вкушения, наслаждения. Чтобы уловить неуловимую прелесть красоты, надо быть тихим, как мышка, внешне и внутренне, без всяких мыслей, надо превратиться в зрение или в слух, или в осязание, когда ты гладишь шершавую кору дуба, когда слушаешь музыку или любуешься грацией зверька. Ну вот, ты в постели с женщиной,.. и если у тебя в голове есть хоть какие-то мысли, вертятся какие-то вопросы — одевайся и уходи, это плохой секс, не та женщина или ты полный идиот! Нередко в фильмах бывает такая сцена: он лежит и курит, уже после того, а она, такая романтичная (и ароматная), мечтательно смотрит в потолок и спрашивает: «О чем ты сейчас думаешь?..» Ребята, если вы сейчас думаете, зачем вы все это делали?! Надеюсь, они не думали хотя бы тогда, когда они это делали. Правда, был такой советский анекдот: она лежит, во время того, смотрит в потолок и думает: «Побелить что ли…» Ты знаешь, когда я смотрю на прекрасную незнакомку, я забываю обо всем, и даже, если я заговариваю с ней и спрашиваю имя, через минуту я спохватываюсь, что забыл его и не знаю, как к ней обратиться. Так воспрепятствует уму захватывающее восприятие.

    Должно быть, есть и третий случай отставки ума с его бесконечными мыслями и вопросами. Это неподвижное созерцание. С ним граничит и в него переходит интенсивное внешнее восприятие. Когда долго смотришь в небо, на облака или на траву, на деревья, или на водную тишь да гладь, благодать — природа как бы созерцает, и у тебя внутри тоже все останавливается, замирает, и ощущаешь звенящую тишину и пустоту, но не пустую, а наполненную чем-то густым, живым и любящим… Помнишь, когда мы сидели с Леной и Мариной, пили, ели, говорили, перебивая друг друга — иногда вдруг над столом повисала пауза, когда сказанные слова уже кончились, а новые еще не начались?.. Ох как я люблю эти моменты, без слов посреди слов, без мыслей между мыслями! И я чувствовал, что другие это тоже чувствуют, только одним это забавно и радостно, как мне, а других это стесняет, как будто им нечего сказать и у них иссякли идеи. И тут ты поражаешься, как же мелки и поверхностны все наши разговоры перед этим всеобъемлющим, бездонным безмолвием! А когда ты один, когда в окно заглядывает встающее солнце или дома освещены уже закатными лучами, и тебе не надо никуда бежать или что-то обдумывать — ты просто лежишь, дышишь свежим воздухом, слышишь ровные удары своего сердца и чувствуешь полноту простой жизни, переполняющей тебя покоем, тишиной и любовью. В такие минуты ум даже не смеет высунуть нос, все мысли кажутся ужасно мелкими и чуждыми. И конечно же, нет никаких вопросов. Они растворяются и умирают в этом умиротворении. Покойся с миром, дорогой мой вопрошающий ум. Я воскрешу тебя, когда ты понадобишься.

    Так что вопросы не решаются. И ответы не освобождают от вопросов. Освобождение от них наступает тогда, когда они вообще перестают возникать. В процессе действия, в остроте восприятия, в омуте созерцания. Там тонут мысли, улетучиваются слова и сгорают вопросы. Парадокс, однако, в том, что раз уж они есть, как целая куча, как клубок змей, они требуют ответа и ты не можешь их не задать, а раз уж ты спрашиваешь, я не могу не ответить. И я буду отвечать… с тайной надеждой, что когда-нибудь они сами иссякнут за ненадобностью — выяснять то, что и так очевидно.
    (продолж. след.)

  5. Страстная жизнь механична, она сжигает вопросы, но отравляет ум угаром.Созерцание пустоты успокаивает ум, но вопросы прячутся в ил и когда созерцание заканчивается всплывают. Ответы плодят новые вопросы и это не закончится никогда. Вопросы исчезают только вместе с вопрошающим, но что это значит главный вопрос.

  6. Поразительно! Какая блестящая компания философов и поэтов. Мне тут похоже делать нечего. Я, кстати, не шучу и не иронизирую. Сарказма в моих словах тоже искать не надо, его просто нет.

    Я просто завидую.

  7. ВОПРОСЫ Германа И ОТВЕТЫ Шри Равви Саввы ибн Шекспира (1-2)

    «…Здесь царило то душевное равенство и та предельная честность, какие возможны только у любящих и дорожащих друг другом братьев. И Герман начал спрашивать брата:
    — Что есть у тебя? Ты ушёл от суеты, но подозреваю, что теперь у тебя другая суета, не так ли?
    — Смог ли ты отгородиться от нечистот, которые захлестывают меня изнутри и снаружи?»

    — СУЕТА И НЕЧИСТОТА, ИЗНУТРИ И СНАРУЖИ… Изнутри ИЛИ снаружи? Думаю, здесь зарыта собака… Можно ли уйти от суеты? Можно ли отгородиться от нечистоты? Это что, только внешнее, снаружи? Мир во зле лежит, в грязи — а мы такие белые и пушистые? Нет, конечно, ты прав, суета и нечистота захлестывают нас и изнутри, и снаружи, НО, прежде, пожалуй, изнутри. А потом уж, какими глазами мы на мир смотрим, грязными или чистыми, таким его и видим. Ребенок видит мир совсем иначе. Мир светлый и добрый, как его мама. Влюбленный тоже иначе: мир прекрасен и похож на седьмое небо, на райский сад, где его ждет возлюбленная. А как видит мир святой? Тоже как рай на земле, как священный дар, потому что его глаза исполнены любви, ведь он и есть любовь, из которой он смотрит и светит миру.

    Когда ты идешь от остановки по перелеску, тебе бросается в глаза мусор, набросанный тут и там. Его так много, что и ты не стесняешься бросить бумажку от своего мороженного: там такая куча, бумажкой больше, бумажкой меньше. Кстати, иногда я вижу женщину, которая ходит по перелеску с большим пакетом и собирает мусор, и после нее бумажек уже меньше. Так вот, когда ты доходишь до большого дуба на полянке и видишь все его великолепие, ты восхищаешься, если не до седьмого неба, то до вершины дерева,.. и забываешь о мусоре, мимо которого ты шел. В этом дубе столько величия, красоты и покоя! Вот скажи мне, разве не стоило пройти по замусоренной дорожке, чтобы полюбоваться этим дубом?.. «Как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его?» Это восклицание Идиота любил повторять Померанц. А я тебе еще скажу: как можно видеть, слушать таких людей, как Померанц или Рави Шанкар, или Шекспир — и не быть счастливым? Ведь и мы способны на что-то прекрасное, а не только бумажки в лесу бросать. Ведь мир это и Шекспир, и мы с тобой, и дуб, и алкаш, заснувший под дубом, и мусор в перелеске, и живой лес, и серые коробки домов,.. в которых так тепло и уютно прятаться от мира зимними вечерами. Да, мусора всякого в мире много,.. но кто же его «набросал»? И потом, разве мало в мире чистоты, красоты, благородных и добрых людей, достойных любви и восхищения?

    Я сегодня перечитывал сонеты Шекспира в разных переводах. Вот у 66-го сонета есть 6 хороших переводов, Пастернака, Финкеля, Маршака… А перевод Маршака все-таки лучше. Когда я слышу чью-то невеселую песню про наши поганые времена: «Мысль погасла, искусство ослепло, наука развалилась «, — я вспоминаю гамлетовское «распалась связь времен» и 66-й сонет Шекспира. Вот послушай еще раз:

    Зову я смерть. Мне видеть невтерпёж
    Достоинство, что просит подаянья,
    Над простотой глумящуюся ложь,
    Ничтожество в роскошном одеянье,

    И совершенству ложный приговор,
    И девственность, поруганную грубо,
    И неуместной почести позор,
    И мощь в плену у немощи беззубой,

    И прямоту, что глупостью слывет,
    И глупость в маске мудреца, пророка,
    И вдохновения зажатый рот,
    И праведность на службе у порока.

    Все мерзостно, что вижу я вокруг…
    Но как тебя покинуть, милый друг?!

    400 лет назад, между прочим, было дело. И что, ты думаешь, дело во временах? И что в 16-м веке времена были такие же поганые, как в 21-м? Или наше время еще поганее? Не думаю. Скорее, это такой взгляд на жизнь, на мир: суета сует и всяческая нечистота, аж захлестывает. Что ж, боюсь вы с Шекспиром правы, но только отчасти. Потому что по-своему прав и ребенок, радостно бегающий за любимой собачкой, и мама, любующаяся на своего малыша, и влюбленный, мечтающий о девушке, и святой, для которого жизнь свята и мир оправдан чистотой его души и всеохватывающей любовью. «Все мерзостно, что вижу я вокруг», — это и твой взгляд на мир, и он по-своему правомерен. «Но как тебя покинуть, милый друг?!» А вот в этом восклицании любви я вижу главный ответ на твои тяжелые, отчаянные вопросы о поганых временах и потоках нечистот.

    Любовь, хотя бы к одному человеку, искупает все мерзости жизни и оправдывает все кровавые жертвы, которых требует от нас мир. Любовь, как альфа и омега мироздания, она же и спасает нас от мира, соблазняющего нас яркими приманками извне и допекающего жадными желаниями изнутри. Идущие путем любви и невинности, чистоты и несуетливости — и они дойдут до надгробного камня. Но на нем будет счастливая надпись, как у бессмертного Григория Саввича Сковороды: «Мiр ловилъ меня, но не поймалъ».

    Думаю, любовь и есть залог чистоты и покоя. Это, конечно, разные измерения, но одного и того же. Человек, который любит кого-то, что-то или свое дело (или недеяние), кто весь охвачен этой любовью и от которого не осталось ничего, кроме любви, кто сам превратился в любовь — он целостен и не будет размениваться по мелочам, пачкаться чем-то сомнительным, суетиться по поводу лишних благ и амбиций. Ему вполне достаточно той любви, что стала его призванием и смыслом жизни. Собственно, жить и значит любить, все остальное не живое, суета сует и всяческая нечистота. Как гениально пел Высоцкий: «Я дышу — и значит, я люблю! Я люблю — и, значит, я живу!»

    Раньше я не думал о чистоте, цельности, покое, не ценил их. Они стали приходить ко мне недавно, понемногу. И это вещь, скажу я тебе! Как легко дышится, какая свобода, беспечность, открытость! Вот ты спрашиваешь, что у меня есть? Уже ничего. Почти ничего не осталось. Разве что любовь. К чему, к кому? Я не знаю. Она живет глубоко внутри. И она ко всему. Бывает, войду в вагон метро, посмотрю на людей, и так мне их жалко, потому что сами не видят, как они хороши… Парадокс, однако, в том, что любовь и привязанности — две вещи несовместные. И любовь эта отрезала мои привязанности, которыми я жил прежде: к самым близким людям, к дому, к книгам, к учениям, к учителям. Это было больно. И сейчас я иногда чувствую фантомные боли отрезанных привязанностей. Ну, некоторые еще болтаются на ниточке: привязанность к истине, к мудрости. А так ничего у меня нет. Ведь все, что у нас есть, все, что мы имеем — это и есть привязанности, не более того. А у меня одна любовь, она же покой и свобода. Вместо привязанностей иногда сосущая пустота. А иногда переполняющая меня любовь, которой нельзя не поделиться, а то захлебнусь.

    (продолж. след.)

  8. ВОПРОСЫ Германа Супермена И ОТВЕТЫ Шри Равви Саввы Святоши (3-4)

    «— Ты ведь, как и я, не христианин, не мусульманин, не буддист, не адвайтист и никто другой из записных святош. Ты, честный одиночка, прячешься от мира, и как я, хочешь ему помочь.
    — Есть ли сегодня хоть какая-нибудь надежда у одиночки, не спрятавшегося за высокими стенами вер, когда все веры дискредитированы?»

    — НАДЕЖДА на что? На то, чтобы смочь помочь миру, или чтобы помочь себе? Конечно, это связанные вещи, и, конечно, лучше бы начать с себя: «ВрАчу, исцелися сам!» Ну, раз уж ты начал с мира, давай с мира.

    Речь идет, очевидно, не о мире вообще, включая мир Природы, а о человеческом мире, то бишь о многострадальном человечестве. Правда, то, что мы называем природой, поверхность Земли (раз уж мы не относимся к Земле глубже, как целому существу, Гее-Гайе, имеющей великое тело и щедрую душу), «окружающая среда» нашего обитания тоже в известном смысле нуждается во все большей помощи и защите (от) человечества. НО только потому, что само человечество злоупотребляет ее благо-датностью, портит и загрязняет ее своими отходами, мало заботясь о чистоте ее тела и пренебрегая ее невинной щедрой душой.

    Не надо далеко ходить, чтобы увидеть это на (при)городной свалке или в атмосфере любого жесткого «градообразующего» производства. А если пойти дальше, поехать на Байкал, то вас, как и меня, поразит контраст сокровищницы первозданной воды и нищеты прибрежной человеческой жизни, не умеющей (не имеющей возможности) бережно пользоваться природным богатством и хотя бы организовать канализацию и утилизацию туристских отходов.

    Когда мы с Виктором, будучи на Ольхоне, сидели на высоком берегу Озера (спиной к бедному поселку Хужир), не хотелось думать о сомнительных достижениях прогресса и о человеческой цивилизации вообще, раз уж она ставит под сомнение эту красоту, это великолепие, это Величие Земли,.. не в добрый час породившей человечество себе на беду. Ну, Она, Гея хотела, как лучше. На берегу Байкала невольно возникают мысли о величии и безмерной благо-датности Творца, которому теперь, наверное, «интересно», как же мы отнесемся к его природным дарам, будем ли мы и дальше жадно и грубо насиловать природу, или научимся любить ее, нежно и заботливо, как свою возлюбленную, как родную Мать, возрождая и в себе человеческую душу этой любовью. «Любите природу, мать вашу!» — этот девиз так и вибрировал «у Озера» (был, кстати, такой неплохой фильм). Когда мы впервые сидели на высоком бреге над Озером, я не удержался и запел во все воронье горло: «Славное море — священный Байкал…» Местный парнишка, проходя мимо, недобро заметил: «Обкурился, что ли?»

    Отсюда вывод: помочь матери-природе мы никак не можем, оставаясь таким же свинским, хамским, потребительским человечеством, устроившим агрессивную экспансию в природу, геноцид внутри и натуроцид вовне, в окружающей кормилице-среде. Почему это так сложилось? Очевидно, в силу потакания низшей человеческой натуре и пренебрежения нашей высшей, духовной или глубочайшей, истинной природой, которая культивировалась лишь немногими мистиками-эзотериками буддизма и адвайты, даосизма и шаманизма, христианства и суфизма. Вместо того, чтобы «разумно ограничить потребности» (как это рекомендовалось во времена «развитого социализма», но по причине дефицита всех благ), человек разумный идет по пути жадной и агрессивной гипертрофии естественных желаний до противоестественных, победоносно ведущих нас к самоуничтожению. И глядя на нынешнее человечество, извратившее человеческую природу, невольно подумаешь: «Туда нам и дорога!»

    Природа человека, надо заметить, как минимум, трояка. Внешний слой, раз-умность, социо-культурность, составляющий особую прелесть человеческого существа, отличающий его от животных и растений, это я-зык, общение, общество и культ-ура (что воспевали и осмысляли все философы от Эзопа до Рериха). Я-зык и раз-ум, творящие со-общество и культ-уру, это образ и подобие божьего, творящего Истока, Слова-логоса и Света-ура.

    Более глубокий слой, по этой схеме, инстинктивность, страстность, жизне-радостность, роднит нас с животными и позволяет выживать в природе, удовлетворяя естественные потребности,.. которые, однако, проходя через призму эго-тического ума, раздуваются до бесчисленных желаний. Человеческий эгоизм и особенно страсть необходимы в активном деле, но извращаются до беспредельной жадности, жестокости и властолюбия. И в этом мы, увы, тоже, намного превзошли животных. Человек — самое агрессивное, грязное и… не-разумное животное на Земле. Хотя его жадное жизне-любие в своем живо-творном истоке тоже чисто, невинно и божественно, как совершенны и невинны все божьи твари.

    Третий, самый корень человека — дух, пресловутая духовность и свет-любовь, из которого сотканы люди и звери, деревья и камни, все и вся. Это то, что называется «истинная природа», общая у нас с животными и растениями, камнями и звездами, землей и небом, с червем и Богом, как воспел Державин. И, как пел Муслим Магомаев про красавицу Шахразаду (или Шахерезаду, если уж очень красивая) — «вся из солнечного света, соткана из его лучей». Все соткано из одного-единого божественного света.

    Парадокс, однако, в том, что то же самое Единое-целое как бы раз-два-ивается на двойственность одного и многого, субъекта и объекта, небесного и земного, которое кажется уже не таким божественным, а представляется в иных традициях прямо-таки дьявольским (непонятно только, откуда дьявол-то у Бога взялся, впрочем, у Бога всего много). Адвайта-веданта же видит двойственность мира как иллюзию Одного-единственного Аб-сол-юта (Брахмана). Дух как истинную нашу природу и Исток всей Природы, всего бытия и небытия осознают лишь редкие святые и просветленные, пробужденные мудрецы. Даже из духовенства, призванного профессионально пестовать дух человеческий, мало кто осознает нашу богочеловеческую природу.

    Отсюда вопрос: чем же можно помочь «миру» и человечеству, которое почти всеми видится двойственно (не-адвайт-кватно), которое почти не осознает своей божественной природы и хочет почти только одного, «пожирней и погуще»? Тем более остро этот вопрос звучит (или стоит, это у кого как) для подвижника, «честного одиночки», который прячется-прячется от мира,.. а потом как выскочит, как выпрыгнет из своей засады, да и поможет миру нежданно-негаданно. Это какой же силы Истиной надо «обладать», чтобы так помогать! И тут уж не столь важно, как выглядит эта Истина, адвайтистской или буддийской, суфийской или христианской, адвентистской седьмого дня или «честно» нетрадиционной, доморощенной (в доме, где прятался от мира), подобно учению о троякой человеческой природе — важно, чтобы она была верной, т.е. достаточно глубокой и ясной. Такая ясность и глубина нисходит только свыше, и люди тогда дивятся: «Какой же силой ты говоришь это?!» А сила-то в Правде, «лишь истина побеждает, а не ложь». И тогда «учение всесильно, потому что оно верно» (что было сказано, правда, о далеко не верном и, слава богу, не всесильном марксизме).

    Другими словами, «честный одиночка» должен быть пророком, мудрецом и учителем от бога. И мы знаем немало таких людей, начиная с ведийских риши, учителей Упанишад и Гиты, с Будды и Патанджали, Лао-цзы и Конфуция, Христа и других древних и более поздних пророков. Все их учения были изначально верными, но за сотни и тысячи лет утратили свою былую ясность и силу. Значит ли это, что попытка войти в Традицию и возродить истинное (недвойственное, например) учение не может быть честной или будет покушением на Истину с негодными средствами?

    Да, я согласен (с Померанцем, например), Истина — это всегда мистическое откровение, нисходящее на Тебя как благодать свыше. Но значит ли это, что надо сторониться тех учителей (адвайты, например), что «сбоку», рядом с тобой, уже воспринявшие благодать и олице-творяющие Истину сегодня? Да, я согласен и с Джидду Кришнамурти, что «Истина — это страна без дорог», куда не ведут никакие организованные религии. Но и путь одиночки, каким бы честным он ни был, боюсь, тоже тупик. Ты же сам всегда говорил, что всегда лучше идти с друзьями по духу. Насколько же лучше идти вместе еще и с истинным учителем! Когда мы чувствуем дух Истины, насколько мы на это способны, надо как раз довериться Учителю и поверить его учению, пытаясь понять и проникнуться им, как можно глубже. Доверять и проверять его в ежедневной жизни, кроме которой у нас нет высших критериев. Жизнь — мой бог. Но не только та, что от рождения до смерти, а и та, что бессмертно переходит из тела в тело, из жизни в жизнь. Я чувствую ее в себе и над собой, и как Себя…

    Даже если «все веры дискредитированы» перед лицом скептического и научного разума, не дискредитирована сама Вера, как высшая способность того же разума — интуиция, духовное сердце (так ее рассматривал и Вл. Соловьев). Верить в Жизнь, в Реальность, в Бога, как в самого себя, и в Себя, как в бога — в этом нет ничего нечестного. Верить в Любовь и в Учителя, в Человека и нашу общую богочеловеческую природу, доверится, сдаться ей, сдав ей свой ум на хранение — это правильно и, по-моему, это единственное, на что надо решиться. Иначе ты так и останешься сомневающимся одиночкой, честным перед своим критическим разумом, но предающим свое сердце, свое сокровенное существо.

    Больше ничем помочь ни себе, ни миру мы не можем. Даже пророк, катящий колесо дхармы, лишь немногих увлекает за собой. А когда их становится много, для «спасения мира» имеют значение лишь те, кто подобно пророкам освободился от своих пороков и сподобился просветления, пробуждения, полного освобождения от личного, «слишком человеческого» я-эго. Зато в каждом пробужденном существе снова и снова спасается весь мир и все человечество,.. которые в то же самое время постоянно остаются «во зле и тьме кромешной», как до прихода пророков, так и после их ухода.

    Человечество слишком слепо и стра-стно, оно и стра-дает, и стра-шится, чтобы взять вот так всем вместе и преобразиться, обОжиться. Такого еще не бывало и вряд ли когда будет. Подозреваю, что у бога-абсолюта, в его дву-единстве пробужденного Сознания и спяще-грезящего, эготического ума-сознания, большинство Игр — это в Прятки с самим собой, в бесчисленных формах заблуждения и блуждания. И только одна Игра — само-узнавание и само-освобождение. Но и на это человек не способен своими силами. Он может дойти только до самопожертвования, до сдачи, до возвращения своей отличной (от других) отдельности и обособленности в руки Себя-высшего, или божественной Жизни. А там уж, как Бог даст… Кто цепляется за свою призрачную эготическую обособленность, продолжает страдать. Кто всей душой стремится к истине и свободе, рано или поздно освобождается. Самое забавное, что сами освобожденные, пробужденные мудрецы не видят особых проблем ни в том, ни в другом. Но с нашей точки зрения важно и то, и другое. Мы в этом видим «героизм и подвижничество», что придает высший смысл нашей (не)простой жизни.

    (продолж. след.)

    • Автор вышесказанного как всегда ухитрился сделать из одного слона триллион мух. Воистину, когда боги хотят наказать… И так далее.

      • …они отнимают разум? Неужели это похоже на «безумную мудрость»? Вот уж не рассчитывал на такой комплимент. Хотя мудрость для Вас, Сергей, это тоже мухи? Что ж, всем не угодишь. Что трилливиально для одного, может быть актуально для другого. Пусть это выглядит наивно, но мне не безразличны вопросы Германа. Да и жалко героя, запутавшегося в своих вопросах до смерти. И так далее, т.е. собираюсь тявкать на слона и дальше.

  9. Тявкать на слона, конечно, это сильно. Проблема только в том, что моська тявкает, а слон идет. Мудрость? 2х или 3х тысячелетней давности? Это примерно, как трехлетний ребенок пытался бы омудрить теорию относительности. Вот каковы были люди много веков назад, такова и их мудрость. Вы человек явно образованный, А. и явно неглупый. Изучать и анализировать Раскольниковых и Германов наивно, поймите их авторов и вы поймете их героев. Да и вокруг вас полно людей, которые заслуживают интереса. Вот их и изучайте, и оставьте Печориных Печориным. Поверьте мне это гораздо интереснее.

  10. СОВЕТЫ СЛОНА И ОТВЕТЫ МОСЬКИ
    Кому что интересно, уважаемый Сергей, это каждый решает сам. Что русскому приятно, то немцу смерть. Я прислушиваюсь к мудрым советам, что делать, чего не делать, но никто мне не скажет, что мне интересно. Это единственное, что известно только мне. Человек — это интерес. Тем люди и отличаются друг от друга.

    Одного мудрого человека, Юрия Сиддхартху, спросили однажды на сатсанге в Германии… Немцы, очевидно, видели его впервые. И вот один бойкий юноша, «тип нордический», задал Учителю для начала такой вопрос: «А не могли бы Вы в двух словах сформулировать суть своего духовного учения?» Довольно неожиданный вопрос, думаю, даже для бывалого мастера. Юрий помолчал несколько секунд и медленно, с расстановкой произнес: «ДЕЛАЙ… ЧТО… ХОЧЕШЬ». По ходу беседы этот тезис разворачивался примерно так. Что хочешь — делай! Не оставляй свои желания втуне, гнить на корню, реализовывай их. Как узнать свои главные желания? — Посиди в одиночестве день, неделю, месяц, и поймешь, чего ты хочешь от жизни. Откуда берутся наши желания? — Они вырастают из твоих интересов. — А интересы? — Они лежат в тебе уже готовые. Загляни в себя, и увидишь, что тебе интересно. Неважно, кто их туда положил. Они уже есть. И ты не можешь интересное сделать неинтересным, и наоборот… (Ну, это, как я помню и понимаю). У этого тезиса Юрия есть и другие повороты, связанные с освобождением, но мне сейчас… интересна именно непроизвольность, бессознательность, если угодно, наших интересов, требующих своего осознания.

    Да, Сергей, мне интересны другие люди, и не только ближние, но и дальние, и Вы в том числе. Смею предположить, что и я Вам чем-то небезынтересен, иначе бы Вы не читали мои бесконечные благоглупости. Но мне не менее интересны и литературные персонажи, в которых конденсируется тот или иной тип личности. Да и что такое личность? Не более чем персонаж, личина, маска, которую нацепил на себя без-личный Дух, играющий свои роли в тысячах лиц. Человек = это Атман + персонаж.

    И как, по-вашему, почему в школе на уроках литературы только тем и занимаются, что «изучают и анализируют Раскольниковых и Германов»? Что он Гекубе, что ему Гекуба, а он рыдает! Если кто-то над вымыслом слезами обольется, значит он не безнадежен. Чтение — школа жизни. Да и все гуманитарное образование сводится к начитанности. «Если бы мне в 60 лет попалась эта книга, — сожалел 90-летний Конфуций о «Книге перемен», — я бы давно был совершенномудрым».

    Перефразирую Вас, Сергей: поймите литературных героев — и вы поймете их авторов и всех людей. Зачем нам их понимать? Да просто интересно. Тем более, что они многим похожи на нас. «Изучая», понима-я других, я лучше понимаю и себ-я. Человек человеку — зеркало. И глядя на Германа Ровнера или на Гермину Гессе, «себя, как в зеркале, я вижу…» Поэтому они мне не безразличны, а некоторых я даже люблю.

    Правда, для меня остался только один человек, который мне по-настоящему интересен, это я сам. Пусть другие делают что угодно, это их жизнь. Пусть весь мир катится… куда ему предназначено. А мне пора чаю пить. А потом снова писать эти непонятные письма (про то, как спасти мир), чтобы понять других и себя. Познать Себя! Что может быть интереснее? «Я знаю себя, — говорил мой Первый Учитель, — и поэтому я знаю всех вас». Но изучать себя, Сергей, «поверьте, это гораздо интереснее».

    Не интересно, не верите? И правильно делаете! И знаете что,.. приведите мне слона покрупней. Я буду на него тявкать, рвать в клочья и делать котлеты, ну и без мух не обойдется.
    АзБука Мосек

  11. Спасибо за честный ответ. Это больше значит чем ‘истина’, потому что это и есть истина.
    Делай что хочешь… За такие слова как говорил герой, надо бить правильным ударом в нос. Главное ударить первым, а то можно и проиграть всяким подонкам.
    Вы правы насчет школ и Онегиных. Но вот вам пример… Я смотрел фильм Онегин. Не русский. И вот он сидит дома в поместье…И я подумал, как им было хорошо этим всем ПУшкиным и Лермонтовым. Сиди себе и пиши великие романы. А несчастный Бальзак должен был работать и писать бульварные романы чтобы прожить. А параллельно написал десяток великих книг. А бедный Пушкин написал одну только вещь. А Лермонтов в альбомчики девочкам в свете стишки кропал. И тоже написал одну только вещь.
    Мог бы Лев Николаевич написать что нибудь без поместий и слуг?… Сомневаюсь. И поэтому думаю, что Хаджи Мурат это его самая великая вещь.
    Ну примеры можно продолжать.

    Я ведь против чего? Вы человек ‘больной’, зараженный вирусом религиозным как и многие другие. Просто вы умнее и скажем православие вас не интересует. Поверьте, я прошел через йоги и дзены. И ни один ответа не дал. Если вы получили ответ, вы счастливый человек.

    Сергей

  12. «СЧАСТЛИВЫЙ»? Я бы так не сказал, Сергей. Но и несчастным я себя не назову, скорее, наоборот.
    «Счастье» — это морковка для людей младшего и среднего взрослого возраста. Мы всю жизнь бегаем за счастьем, представляя его как долговременное, чуть ли ни постоянное удовольствие, как гармоническое состояние внутреннего благополучия и внешнего благо-состояния. Увы и ах, тут кроется двойное противоречие, делающие сие невозможным.

    Во-первых, никакое удовольствие, удовлетворение не длится долго. Морковка счастья не многолетнее растение. Наш организм да и вся жизнь устроены так, что удовольствие чередуется с недовольством. И даже если мы на протяжении долгого времени переходим от приятного состояния к еще более приятному, ко все большему благополучию, мы быстро привыкаем к достигнутому состоянию, положению и хотим еще большего. «Счастье, — как писал кто-то в «Крокодиле» 50 лет назад, — это то, чего нам не хватает для полного счастья». А полное, постоянное счастье, как завтрашний день, так никогда и не наступает.

    Причина этого кроется во втором противоречии. Ведь субъективное состояние счастья, благо-получия на добрую половину объектно и зависит от получения-благ извне, удовлетворяющих наши потребности и желания. Само слово «удо-вле-творение» имеет сексуальную этимологию: творение воли уда, а для этого требуется внешний сексуальный «объект». Слово «у-довольствие», при всей моей симпатии к (псевдо) этимологизированию от «удо-воли», происходит, скорее, от внешнего «довольствия», У которого и надо находиться поблизости, чтобы это сытое у-довольствие получать. Само же «с-частье» имеет явную этимологию от внешних благ, от богатства: когда женился сын крепкого крестьянина , его выделяли С ЧАСТЬЮ, с наделом земли, и он начинал вести свое хозяйство, плодил детишек, «семеро по лавкам скачут», и так была с-частлива вся его семь-я.

    Такое внешнее представление о счастье как благосостоянии и потреблении повсеместно распространено и в нашем обществе: дом, машина, дача, карьера и, естественно, семья, дети. Мы всю жизнь «мечтаем» о том, чего нам не хватает до полного счастья,.. и «умираем как раз тогда, когда наконец достроена башня нашего благополучия». Лев Толстой знал, о чем говорил, и хотя его большой отрадой, надо думать, было творчество, но и он был глубоко несчастным человеком в отношениях с женой и детьми, с друзьями, дворянами и дворовыми крестьянами, потому и ушел из поместья перед смертью. Бетховен тоже был «счастлив» своим творчеством, но всю жизнь страдал от одиночества, а потом еще и от глухоты. И Чайковский при всей своей гениальности ужасно страдал от бытового дискомфорта (особенно на гастролях, буквально плакал), не говоря уже об известной ориентации, доведшей его до (вынужденного) самоубийства. О «бедном» Пушкине и Лермонтове я уже и не говорю. Примеры неполноты самого высокого творческого счастья «можно продолжать» бесконечно.

    Даже если отгородиться от остального мира толстыми стенами лично-семейного эгоизма, в полосатой, черно-белой жизни никогда не будет все благополучно, все ОКей. Если дома хорошо, что-то не складывается на работе. Хорошо на работе — домой идти не хочется, поссорился с женой. И дома, и на работе хорошо — надорвал здоровье непосильным трудом. Здоровье в порядке — заболел кто-то из близких, а это еще хуже. Счастлив своим творчеством, но от него страдает вся семья, или ты — Степной Волк на грани самоубийства, и т.д. и т.п. Никогда все хорошо не бывает. И потом, будь ты хоть трижды эгоист, никакими стенами нельзя отгородиться от бесконечных страданий ближних и дальних, от несчастных случаев и преступников, от массовых бедствий и войн, наконец. Так о каком счастье речь? Разве что о счастье толстокожих бегемотов и саблезубых тигров (да простят меня невинные звери). Покажите мне «счастливого человека», Сергей! Может быть, Аркадий или Вы счастливы?..

    А меня так вообще не устраивает парадигма счастья-несчастья. Я был и счастлив, и несчастлив — пожевал эту морковку и выплюнул (или жизнь меня выплюнула). Бегать из-за стра-стей и из-бегать стра-даний всю жизнь глупо. Никого не минует чаша сия. Надо принимать и то, и другое,.. а стремиться к чему-то третьему. Назовите это Истиной или Свободой… «Представьте молодого, здорового царя, владеющего всей землей, скотом и женщинами, — сказано в Брихадараньяка- или Чхандогья-упанишаде. — Но один день человека, постигшего Брахмана, бесконечно лучше всей жизни счастливого царя» (цитирую по памяти). Тихое блаженство освобождающей истины или истинной свободы бесконечно и вечно. Оно непреходяще, безусловно, ибо не зависит от условий, ни от внешних благ, ни от внутренних состояний.

    Мне не знакомы высокие мистические экстазы самадхи. Но дело, похоже, и не в них. Все самадхи тоже (особый) опыт ума-сознания, когда субъект переживает «единство» с объектом, но тонкая двойственность субъекта-объекта остается, как говорят об этом учителя-мастера адвайты. Благость недвойственности, насколько я понимаю и предчувствую, это исходное, естественное Четвертое (турия) со-Стояние единого-целого сознания-бытия, внутри которого возникают все три двойственных состояния сна и «сна» бодрствования (от заблуждения неведения до мистического «единства») и в котором все они растворяются при пробуждении-просветлении. Все это требует, конечно, своего лично-безличного проживания на опыте (сатори, самадхи) и во внеопытном постижении-откровении. Знаю только, что это отнюдь НЕ счастье, а нечто бесконечно большее, хотя почти для всех оно бесконечно меньшее.

    Называть мое доверие к Учителям и к Жизни как богу «религиозным вирусом» я бы не стал. Скорее, это «философская вера» (как это, кажется, называл Ясперс). В этом смысле я верю в бога, но мое кредо не ассоциируется у меня ни с какими религиями, ни тем более с церквями. А духовным учителям я очень доверяю, а в некоторых готов видеть даже бога. Духовным учениям тоже доверяю (адвайте и даосизму особенно), но оно на то и учение, чтобы проверять его в ежедневной жизни. Учитель Нисаргадатты сказал ему в свое время: «Ты есть То, даже не сомневайся». И тот поверил… Так оно так и оказалось на деле (кто сомневается см. его кн. «Я есть То»). Мое-наше единое Я и есть бог-абсолют. И я не вижу в такой вере ничего плохого.

    Адвайту я не «выбирал». Просто так сложилось, что мой, наш с Виктором, Первый Учитель оказался адвайтистом. Тогда у меня было к адвайте море вопросов. За несколько лет ритритов и сатсангов я не только услышал все ответы на все вопросы, но главное, они исчерпались. И сейчас, когда они вдруг возникают, я сам нахожу ответы. Меня долго мучило, например, почему в мире столько страданий? Наконец я понял, что этот Факт надо просто принять и смириться (что не значит мириться со всем происходящим вокруг тебя). «Дерьмо случается» (Карл Ренц). И дерьма в мире полно. Но много и прекрасного. А если бог так устроил, что есть смерть, то что уж говорить о страданиях? И если мудрецы говорят, что смерть не совсем реальна, если «мы не умрем, но изменимся» (И.Хр.), значит и страдания не абсолютно реальны. Смерть и страдания реальны лишь относительно, как часть жизни в сновидении наяву,.. от которого можно пробудиться. Это утешает и обнадеживает. Но мне важна не надежда, а вера в Любовь, которая с каким-то смыслом проигрывает перед нами и жуткие кошмары, и счастливые сны. Да, я верю в высшую Правду, стоящую над «абсурдом» происходящего и играющую с ним.

    Жизнь прекрасна и ужасна. Это очевидно, но адвайта видит в этом тоже относительную двойственность. Недвойственное учение мне тем и отрадно. Я допускаю возможность его абсолютной истины. Хотите называть это «религиозным вирусом»? Да ради бога. А я буду проверять свое кредо на остатке жизни. Во что хочу, в то и верю. Во что верю, то и делаю.

    С благодарностью,
    АзБука Ученого НеЗнания

  13. ВОПРОСЫ одиночки Германа И ОТВЕТЫ ближнего С. (5-6)

    «— Может ли одиночка построить лестницу и взойти по ней в надежное место?
    — Можно и нужно ли что-то делать для ближних?»

    Давай, Герман, начнем с ближних, а там, бог даст, и до дальних мест доберемся.
    Вопрос о помощи ближним кажется мне более простой теоремой. Доказывать буду от противного: а можно ли совсем ничего не делать для ближнего?

    Предварительно рассмотрим лемму: можно ли вообще ничего не делать? Вопрос элементарен, ответ тривиален: нет, ничего не делать нельзя, не получится. Жизнь — это вечное движение, действие, делание, деяние. Есть, правда, и недеяние, и покой. Но, как нас учили на философском, где «мы диалектику учили не по Гегелю», движение абсолютно, покой относителен. Адвайта учит наоборот: Абсолют, Брахма-нирвана — это Покой, а относительный, преходящий мир (джагат, сансара) — движение. Предлагаю исходить из этой метафизики. Но спрашивается: вопрос о делании возникает на уровне нирваны или в мире сансары? Ответ тоже очевиден: делание — это «способ существования белковых тел» (тьфу ты, опять диамат вклинился), это способ жизни деятеля, человеческой личности, как «совокупности общественных отношений» (тьфу ты, истмат). Человеческая жизнь = это, прежде всего, деятельные отношения с другими ( + недеяние, созерцание, но это в скобках).

    Не убедительно, голословно? Что ж, проверим на практике. «Практика — критерий истины» (опять сомнительная истина). Не практика, а жизнь, в самом широком смысле, критерий всех философских истин. Проверяем жизнью рискованное утверждение, что можно жить и ничего не делать. Ложимся на диван (моя любимая практика диванизма) и стараемся ничего не делать как можно дольше. Ну, повороты с боку на бок не в счет. Когда доказываются великие теоремы, мелочами можно пренебречь. Если мы заснули, тоже не беда. Проснувшись, продолжаем лежать, как ни в чем не бывало… Проходит несколько часов — и мы встаем. Мы же живые люди. Идем на кухню, туда-сюда, заглядываем в холодильник (это уже практика динамической медитации). Надо что-то приготовить. Надо пойти в магазин. Надо кому-то позвонить. Надо заглянуть в интернет, в почту. Надо ответить на письмо… А вот и жена пришла. Теперь уже не поваляешься, не попрактикуешь духовное учение диванизма. Срочно вынести мусор и в магазин!.. Итак, проверка показала, что жить и бездействовать невозможно. Лемма почти тавтологична, но ее очевидность нам пригодится.

    Конечно, ты спрашивал о помощи ближним в высоком духовном смысле. Но не будем спешить, пара житейских примеров не помешает. Допустим, ты решил категорически никому не помогать (продолжается доказательство от противного). Жена, опять-таки, не в счет. Ведь если ты не поможешь ей раз, другой, третий, так и она тебе не даст ничего поесть. Тем более, жена вовсе и не «ближняя», а самая что ни на есть ближайшая категория. А мы говорим о более далеких «ближних», куда можно включить даже и дальних, но жена настолько особая «вещь», что лучше ее не упоминать всуе. Для чистоты мысленного эксперимента можно «отправить» ее к подруге или к маме на денек, пока мы тут рассуждаем о помощи ближним.

    Ну вот, сегодня ты один и решил никаким ближним не помогать. Повалялся на диване вволю (как Бобик в гостях у Барбоса) и пошел на кухню. План такой: попить чаю, поесть варенье, написать стихотворенье и заняться духовным учением или практикой. Мусорное ведро, однако, полное. Что ж, «свобода — это осознанная необходимость» (Гегель!). Вышел, выбросил мусор. Теперь чай с вареньем… А чай-то и кончился. Что ж, жизнь — это движение. Оделся и сбегал в магазин… Ну вот, поставил чайник. А пока он закипает (как в даосских историях о жизни-сне Пу Сун-лина) можно помечтать о будущем или подумать о помощи ближним. Нет, еще не закипел…

    А ты точно никому сегодня не помог?.. Вот смотри, ты выбросил мусор в мусоропровод. Каждое утро дворник, приехавший сюда на заработки из ближнего зарубежья, отвозит весь мусор в контейнер. Потом он получит свою зарплату и отошлет часть денег семье на родину. А не будь вашего мусора, он не смог бы тут и заработать. Выходит, ты ему помог… Потом ты пошел в магазин и купил чаю, свежего хлеба и туалетную бумагу (на всякий случай). И тем самым принес прибыль хозяину магазина. Тоже, значит, помог. Не хотел, а помог! Стремясь к своим целям, ты неизбежно что-то делаешь и для ближних. Правда, это все проза жизни, «бытовуха», так сказать. Дворник, продавец… Тоже мне «ближние»… Тем не менее однако.

    Ну что ж мы все о житейском, о быте — пора переходить к «более духовной» жизни, к бытию. И пока еще нет жены, ты решил обсудить самые глобальные вопросы с близким другом: по телефону, в почте, а то и пригласил его на чай (еще не закипел). Думаю, даже у самого честного одиночки есть хотя бы один понимающий его приятель. Вот как у нас с Валерой: встретимся или спишемся, поговорим-поспорим о том о сем (как спасти человечество, например), и хотя никто ни в чем с другим не согласится, но энерго-обмен произойдет, кто-то что-то поймет — а значит мы поддержали и помогли друг другу. Да и вообще, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется»: ты поболтал с кем-то на ходу, сказал ему очевидные вещи — а ему в жилу, твое слово на душу легло. Вот снова и помощь…

    Закипает! И в дверь кто-то звонит. Жена пришла! Будет с кем чай попить, по душам поговорить. А душевный разговор с женой, кстати, за чаем или в постели — разве это не духовное общение, не поддержка, не помощь друг другу? Так как же можно ничего не делать для жены, друзей, детей, учеников, коли таковые имеются?! И они так или иначе помогают тебе — и ты, хочешь не хочешь, а помогаешь им, не мытьем, так катаньем. НЕ можешь НЕ помочь! И что бы ты ни думал о (не)возможности или (не)обходимости помощи, (не)деяния для ближних, а что-то делать для них придется. А как иначе?..

    Ну, а пока заваривается чай (юннань или пуэр?), а жена моет руки, я быстренько расскажу тебе один случай, который был со мной прошлым летом. Я тогда тоже, кстати, пытался понять для себя и других-ближних, что значит живое, спонтанное действие, которое делается не по намеченному плану, не из полуживой идеи, под которую мы вечно подгоняем жизнь, а непосредственно из факта возникающей ситуации (о чем размышлял в своих беседах и Джидду Кришнамурти — см., напр., его антологию «Действие», М.: Ганга, 2017).

    Ярким солнечным днем я вышел на прогулку и, проходя мимо соседнего дома, залюбовался малышом, гуляющим со своей мамой. Обычно я больше внимания обращаю на мам, но та, отойдя в сторонку и отвернувшись от ребенка, увлеченно болтала по телефону. А малыш (наверное, мальчик) был восхитителен. Года два, он только научился ходить, но бодро шел от угла дома… прямо к крутой лестнице вниз, в подвал. Каждая ступенька этого спуска была почти в половину его роста, и вряд ли он смог бы спуститься туда без происшествий. Я ни о чем не успел подумать, только живо представил, как он сейчас кубарем скатится вниз и что от него останется… Больное воображение, скажешь ты? А может, он остановился бы перед самой пропастью? Может, да, а может, нет, и смело шагнул бы вниз. Кто знает, я об этом не думал. Для меня ситуация была очевидна. Я подбежал к нему, взял осторожно за ручку и подвел к маме. Малыш радостно обхватил ее за ногу, что, впрочем, не отвлекло ее от телефонного разговора. А я пошел своей дорогой.

    Я не раз мысленно возвращался к тому дню. На моем месте, как говорили раньше советские моралисты, «так поступил бы каждый», хотя и поступком это даже не назовешь. Просто бездумное, спонтанное действие. Правда, не каждый бы вообще заметил этого малыша. И он (не)благополучно скатился бы вниз. И молодая мать осталась бы на всю жизнь несчастна. А может, его подхватили бы ангелы, как это иногда бывает в жизни, иначе ничем такое чудесное спасение не объяснишь, ни физическими законами, ни теорией (не!)вероятности… Ну вот на днях, самолет заходит на посадку и разваливается на высоте 600! метров. Все погибли, а трехлетняя девочка жива. Правда, ее держала на руках (погибшая вместе со всеми) сопровождавшая ее воспитательница, но что это объясняет? Ничего. Чудо — чудо и есть!..

    Так что же я сделал в тот день, выйдя из дома? Ни-че-го, хотя действие было. Было ли это сделано для ближнего или для самого себя? Можно сказать и так, и так. Но я должен сказать, что меня там во мне в тот момент вообще не было! Может, там была Пустота или Я, или мною двигал Господь Бог. Был ли этот акт духовным или бездуховным? Какая разница! Главное, что это было своевременно. Думаю, это и есть то самое мгновенное, спонтанное действие, о котором говорил Кришнамурти, оно же и недеяние, когда в действии видится бездействие, а в бездействии — действие (как об этом сказано в Гите).

    Ну да ладно. К вопросу о другой, духовной «лестнице в надежное место» подойдем уж завтра, не хочу мешать вашему чаепитию и ночной беседе на более живые, интересные темы. Спокойной ночи.
    ——
    (продолж. след.)

  14. ВОПРОСЫ Германа о реализации «нереальной» Реальности
    И реалистичные ОТВЕТЫ нереального С. (5, 7-8)

    «— Может ли одиночка построить лестницу и взойти по ней в надежное место?..
    — Можно ли верить реальности: мыслям, страстям, предметам, социальному миру, культуре?
    — Есть ли высшая реальность, недоступная уму, о которой сбивчиво рассказывают верующие?»

    — ЧТО же это за «верующие», если они так сбивчивы и путаются в показаниях? Это маловеры какие-то. Крепко верующий фундаменталист вообще не будет говорить ни о какой высшей реальности кроме Бога-творца, как бы он ни именовался в его религии. Есть Бог, есть катехизис со всеми ответами на все вопросы, а что сверх того, то от лукавого. Так что оставим верующих ортодоксов в покое и вернемся к твоим не-сбивчивым, (не)уверенным вопросам.

    Уже само вопрошание о «высшей реальности, недоступной уму», довольно парадоксально. Ведь кто вопрошает? Сам ум и вопрошает: личное сознание, я-эго, обособившее, отделившее себя от целой, полной Реальности, представляет ее при этом как нечто высшее и для себя-ума недоступное. Исходная позиция «отдельного» ума-сознания ложна, но вывод, исходя из этой позиции, о за-умности Реальности верен. Ведь ум может только сомневаться и критиковать всякие свидетельства о «надежной» реальности. Он и рад бы поверить в существование хоть чего-то надежного, но не способен на веру по самой своей природе.

    Для веры надобен другой орган — духовное сердце. А уму вообще нельзя доказать реальность реальности. Она не доказывается — она показывается. Реальность оче-видна для очей и прочих чувств, а главное она чувствуется не только внешне, но и изнутри — интуицией. Именно интуиция улавливает и удостоверяет реальность, а воля и действие про-веряют действи-тельность на «надежность». Но все свидетельства интуиции и веры о Реальности — для ума не более, чем «сбивчивые рассказы верующих». Ум все требует каких-то (не)мыслимых, неопровержимых доказательств. Тут можно сказать, перефразируя Тютчева: умом Реальность не понять — в Реальность можно только верить.

    «— МОЖНО ли верить реальности: мыслям, страстям, предметам, социальному миру, культуре?»
    Только верить и можно,.. но не обязательно. Потому что все это — «низшая» реальность, как внутренняя, субъективная (мысли и чувства), так и внешняя, объективная (вещи, люди, общество, культура). Ну, в самом деле, разве можно верить людям? Они и соврут, недорого возьмут. И вместе с тем, мы безоглядно доверяем свою жизнь врачам, водителям, пилотам, поварам, лифтерам и командирам, не говоря уже о жене, которая и есть самый главный командир, а иногда и высшая реальность, «данная нам в ощущениях». Кстати, об ощущениях. Можно ли верить обманчивым чувствам, переменчивым настроениям, неуверенным мыслям, авторитетным идеям? А ведь именно всем этим мы и руководствуемся в своем поведении с утра до вечера, день за днем.

    Так можно ли верить в этот субъект-объектный мир? Доверяй, но проверяй, насколько внешний мир отвечает твоим запросам, насколько внутренний мир адекватен внешнему. И помни, что субъективный и объективный мир имеют лишь со-относительную реальность. Насколько ты веришь в (образ) себя как субъекта познания и действия, как личности, психотелесного организма — настолько же можно верить и в реальность объективного мира (в конце концов, «реальность» — от лат. слова «ре», «вещь»). Только не думай, вслед за горе-адвайтистами, что для тебя как личности мир может быть сном, иллюзией или вообще нереальным. Пока ты видишь себя субъектом, личностью — объективный мир является железобетонной реальностью. Попробуй не считаться с окружающими людьми, с властными институтами или с глобальной массовой культурой — мир быстро поставит тебя на место.

    МИР для «честного одиночки» может казаться таким ужасным, что хочется «построить лестницу и взойти по ней», к чертовой ма… пардон, «в надежное место», куда-нибудь в Царство Небесное, под покров Бого-матери или, говоря уверенным языком неверующих, в «высшую реальность». Но вот загвоздка, философы, не верящие ни в бога, ни в черта, и даже мистики, пережившие высокие озарения, что-то не очень уверены насчет высшей реальности: есть ли она вообще и можно ли до нее добраться, и надо ли «честному одиночке» самому построить до нее свою лестницу, чтобы не пользоваться общими «готовыми» путями вероучений, ведущих,.. а куда? Вот в чем вопрос. «Куда ж нам плыть?..» Кстати, под Иркутском есть такая река под названием «Куда», но без вопроса.

    Разговор двух метафизиков на эту тему, грозящий вылиться в очередной сбивчивый рассказ о чем-то Высшем, напоминает мне разговор двух друзей-стиляг в финале фильма Тодоровского «Стиляги». Бывший главарь московских стиляг, ставший дипломатом и приехавший из Америки, говорит своему другу:
    — У меня для тебя плохие новости… ТАМ НЕТ стиляг.
    — Как это НЕТ?.. Да пошел ты!.. Но МЫ-ТО ЕСТЬ…

    Даже если честно допустить, что никакой высшей реальности НЕТ — но мы-то, я-то ЕСТЬ! И одно это «необходимо и достаточно» (как говорят математики), чтобы построить самые разные Пути и метафизики от недуалистической адвайта-веданты до дуализма «я» и Бога, тела и души у Декарта. «Подвергая все сомнению», Декарт дошел до единственно несомненной вещи — до своего мыслящего «я», на котором и остановился. Потом, в «Метафизических рассуждениях» он постулировал Бога-творца, который тоже «мыслится ясно и отчетливо», что было для Декарта достаточным внутренним критерием истины и реальности.

    Адвайта не останавливается на очевидной реальности мыслящего «я», эго-ума. Она подвергает и его сомнению и «деконструкции». За относительно (не)реальным личным я, за умом-сознанием открывается абсолютно реальное, за-умное Сознание, которое адвайтисты называют Атманом, или без-личным Я, что звучит парадоксально, но хотя бы не так шокирующе как Ничто или Пустота. Атман не постулируется, не «строится» логически или практически, в субъект-объектном опыте, а обнаруживает себя в собственном свете, и его Само-бытие, Само-сознание становится самоочевидным. Скачок, «прорыв» самосознания от субъективной точки зрения к абсолютному Осознанию в свете Атмана и является про-свет-лением. В свете Я-Атмана личное я-сознание видится как бледная, нереальная тень, которая (почти) исчезает.

    Я не был в Шамбале и не знаю никаких других «надежных мест» на небе и на земле, кроме Я-Атмана. Да и его-себя я не знаю, как джняни, в собственном Свете… Был, правда, несколько лет назад один забавный случай. Однажды утром, в первые мгновения сразу после сна (я лежал, естественно, на диване), еще ДО того, как начали вспоминаться сновидения или дела предстоящего дня, я почувствовал СебЯ сознательным пространством всей комнаты, над своим телом на диване, а потом ощутил, как безмерный Я начинаю втискиваться, в-темяшиваться в тело через темя, через макушку. В теле поначалу было тесно и неудобно… Так я лично познакомился со своим сверх-личным Я.

    Это, скажем, «сатори» не имеет большого значения само по себе. Правда, примерно с тех же пор произошли заметные перемены в моем самосознании и само-чувствии. Я постоянно ощущаю себя неким дву-единством я-Я как двух полюсов личного-безличного (о)сознания. Личное, малое я, самость-эго — эго-центрично, деятельно, чувственно, страстно, уязвимо, временно, смертно, драматично и трагикомично. Без-ликое, высшее Я, Самость-Атман — не-центрировано, созерцательно, невозмутимо, незыблемо, вневременно, бессмертно, бесстрашно, всеобще, всеедино и все-сочувствующе. Такова моя нынешняя духовно-житейская реальность — со-жительство низшего и высшего Я, поверхностного и бездонного, ограниченного и безмерного, связанного и свободного. Центр тяжести самосознания ощущается то на одном полюсе, то на другом, а они очень разные. Парадокс, однако, в том, что я-Я давно уже чувствую себя внутренне бессмертным, бесстрашным, вечно юным, хотя умом-то я понимаю, что психотелесное я старится и умирает. Но на непрерывном фоне бессмертного покоя смерть организма уже не имеет большого значения.

    Так что надежную опору в жизни я нашел не где-то вне своего я, а обнаружил ее в самом себе, в Я, которое и оказалось незыблемой, глубочайшей и высшей реальностью… А как же Бог, Абсолют, Брахман, о котором так долго говорили все верующие и адвайтисты? Думаю, это проекция, абсолют-изация Я-Атмана или Атман — проекция, индивидуация Брахмана. Так или иначе, в адвайте «Атман есть Брахман». Единство, (сущностное) тождество СебЯ и Бога можно понимать по-разному, но не-двойственное учение настаивает, что Я и Абсолют — это НЕ две разные вещи, не две большие разницы. Еще Учитель древнейшей Чхандогья-упанишады повторял сыну-ученику: «То — Ты и есть» (тат-твам-аси). Шанкара: «Я — образ Сознания-Блаженства, Я — Шива». Рамакришна: «В оковах ты — джива, свободный ты — Шива». Да и Христа чуть не побили камнями за богохульство, когда он заявил: «Я и Отец — одно» (Иоанн, 10. 30; см. кн. Айванхова «Вы — боги» и «Философию единства»). Цитаты классические, всем известные, но я уж не удержался.

    Дальше, вокруг этой всеединой, абсолютно-относительной Реальности нагорожено много строительных лесов и лестниц, целая Вавилонская башня духовных учений, путей и практик. Не обходится без своего пути и адвайта. Правда, путь ее парадоксален: от себя к Себе. Я ЕСТЬ — это альфа и омега адвайты: от «я жив, я есть, я осознаю» до Я-естьности, Присутствия сознания-бытия, до чистого само-осознания сознания. Вот и весь «путь к себе» адвайты — один шаг, да и тот на месте, шаг вправо, шаг влево равняется побегу. Как иронизировал Цезарь (Теруэль), «ехать в Гималаи,.. чтобы искать свое я??..» (и приглашал всех в Индию на ретрит). Тем не менее, «путь к себе» не короче и не длиннее любого другого пути. Осознание, осуществление, реализация Реальности в жизни ученика-искателя — это процесс во времени и пространстве, хотя сам момент просветления в адвайте или дзэн — это мгновение. Многие нетрадиционные учителя адвайты отрицают необходимость пути ученичества, практик и техник, учителя и учения. Что же остается?..

    Остается сама Реальность и ее спонтанный процесс пробуждения индивидуальной души к своей истинной природе, в Духе-Атмане. Вернее, это сам Атман-реальность открывается тому и тогда, когда захочет (так сказано в упанишадах). Его нельзя познать, достичь, пробудить от спячки обычной жизни своими личными усилиями, хотя и без усилий не обходится. Здесь очень подходит простая аналогия духовного пробуждения и обычных спонтанных физиологических процессов. Пощажу твои уши и сравню духовное пробуждение с беременностью и родами. Будущая мать упорядочивает свое питание, ходит в женскую консультацию, делает специальные упражнения, думает о хорошем… Все это похоже на духовные усилия, медитации, общение с учителем. Но спрашивается, в этом ли причина того, что ровно через 9 месяцев она родит? Конечно, нет, дело в том, что процесс уже запущен, и даже если она никуда не будет ходить и ничего не будет делать, она разродится не позже и не раньше своего дня. Роды будут сопровождаться крайним напряжением, но и оно происходит спонтанно. Примерно так же обстоят дела и с духовным ростом, созреванием, пробуждением. Учения, пути и практики не причина пробуждения — наоборот, спонтанный процесс пробуждения толкает искателя к учениям и учителям.

    Духовные поиски — первый симптом начала пробуждения души, если говорить о пробуждении как процессе. Когда мы находим «свое» учение и «своего» учителя, мы встаем на «готовый» путь и идем по нему, обдумывая и проникаясь учением, (по)слушая учителя и практикуя садхану, если она требуется. Но вот вопрос, можно ли следуя известным путем, как на трамвайчике, доехать до высшей цели? Почему не достаточно старых добрых (веро)учений, казалось бы, таких авторитетных и проверенных?..

    Идет год за годом, и ты замечаешь, что начинаешь буксовать на своем славном пути, теряешь интерес к учению и даже к учителю — хочешь «просто жить». И это верный знак, что Путь довел тебя до «страны без дорог», где обретается Истина, ты пришел «туда, не знаю куда». Здесь кончаются все известные пути, пора выходить из вагона. «На дальней станции сойду — трава по пояс», как поется в одной песенке. Пора искать свою дорожку, только свою. Пора подзабыть великое учение и даже отойти от любимого учителя. Сюда открыт вход только для одиночек, чтобы они завершили свой путь и совершили последнее усилие (как при родах), чтобы открыться и сдаться на милость самой Реальности, Жизни и Богу (это для верующих).

    «Сможет ли одиночка?..» — это последний и уже практический, жизненный вопрос. Дело не в том, станет ли он потом еще одним путем для многих — вопрос в том, удастся ли именно Тебе пройти его до конца, от одиночества-уединения «я» до Один-очества-единства Я (см. «Об одиночестве духовного пути» Кена Уилбера, на ютубе). В этом смысле Садгуру (Джагги Васудев, «Все религии начинались как пути к духовности», на ютубе) недавно сказал: «Люди говорят о единой мировой религии. Я так не считаю. Я думаю, что в мире должно быть семь миллиардов религий — своя у каждого, потому что это нечто сокровенное, что находится внутри…»
    ——-
    (продолжение-окончание следует)

  15. Последние ВОПРОСЫ Германа о главном
    и простые ответы С. о ЖИЗНИ И СМЕРТИ (9-10)

    «— Как победить острое желание уйти из этого мира, и нужно ли с этим желанием бороться?
    — Для чего жить?»

    — ЖИТЬ — ЧТОБЫ ЛЮБИТЬ!
    А для чего еще?.. Ну, чтобы творить. Но это тоже любовь. «Одной любви музЫка уступает; Но и любовь мелодия…» И всякое творчество — любовь. Разве можно творить без любви?..

    Меня тоже одно время мучил вопрос, а что значит ЖИТЬ, быть живым? Вроде бы я жил и не хотел умирать, но перестал иногда понимать, вернее, чувствовать, в чем преимущество, прелесть, вкус жизни? Ведь дышать, есть, спать и даже спать с кем-то — это еще не наполняет жизнь, не насыщает душу. — Только любовь, позволяющая творить всевозможные дела любви. А без любви что за дела? Работа, рабство ради выживания.

    Сам вопрос о смысле жизни возникает только из головы, от головной жизни. Когда живешь только в голове, когда жизнь сводится к мышлению — мысль встает в позу оратора и восклицает: «А для чего жить? Да и что есть жизнь? В чем смысл всей этой суеты?» Многие даже мудрые люди говорили: жизнь сама по себе не имеет смысла, человек живет просто, чтобы жить.

    Я бы сказал иначе. Жизнь не имеет какого-то внешнего смысла, человек живет не ради Человечества, не ради Будущего («счастливых свиней будущего» — Арцыбашев), не ради Земли, Луны или Солнца, не ради учебы в школе жизни и не для того, чтобы напитать своим осознанным опытом какого-то индейского Орла. Но жизнь может и должна иметь внутренний, личный смысл для всякого разумного человека, по крайней мере, пока он сознает себя отдельной личностью. И этот смысл обретается именно в любви. Любовь позволяет человеку придать своей жизни любой любЫй смысл. А жить по любви, слушаясь только ее-своего внутреннего голоса — это и есть свобода, единственно доступная человеку и достаточная для него.

    «Жизнь не имеет смысла, но она имеет вкус» (Артур Сита). Любовь и есть истинный вкус бытия. Он может быть не заметен, как вкус чистой воды, когда мы ее пьем впопыхах. Но вкус воды — основа всех прочих вкусов. Когда человек любит что-то или кого-то, или занимается любимым делом, а это и есть творчество, вопрос о смысле жизни не возникает. Если у него появился вопрос «зачем жить?», значит он попал в какую-то полосу безлюбия и даже безжизненности, потому что он уже не живет, он временно умер… Но тем больше боится смерти. Мудрецы говорят, мы боимся не смерти, а жизни! Мы боимся жить на всю катушку, от всего сердца, от души и для души — жизнью, наполненной любовью. Живя без любви, мы где-то догадываемся, что смысл жизни остается в возможности любви — и боимся потерять эту возможность вместе с жизнью.

    Слышу-слышу недовольные вопросы: да что же это такое ваша пресловутая любовь? Дайте определение! Ну, раз с жизнью мы уже определились, уточним смысл и любви. Любовь — это единство, единение и стремление к вос-со-единению. Я говорю уже не только о человеческой любви, но о любви в самом широком смысле слова, во всех ее формах, от притяжения каких-нибудь атомов и клеток друг к другу — до космической гравитации, удерживающей звездно-планетные системы. Суть же любви — единение и самоотдача, сотворение из себя и выход изнутри к со-единению с другим, чтобы вобрать его обратно в себя. Да,.. боюсь с определением любви у меня ничего не вышло. А как ее определишь? Ведь все определенное выходит из ее неопределенности и в нее же возвращается… Может, со смертью будет проще определиться? Хотя вряд ли…

    ПОХВАЛА СМЕРТИ, НО…

    «— Как победить острое желание уйти из этого мира, и нужно ли с этим желанием бороться?»

    — Бороться с желаниями не нужно — это их только усиливает. Желания желательно исполнять. «Единственный способ избавиться от искушения — это поддаться ему» (Уайльд). Но прежде чем «поддаться ему», желательно хорошенько рассмотреть свое желание, что оно значит?

    Если «желание уйти из этого мира» означало бы просто стремление к смерти (или инстинкт смерти, танатос, по Фрейду), то не было бы проблем. Наоборот, это было бы самым счастливым, хоть и последним желанием в человеческой жизни, которое обязательно исполнится, рано или поздно, гарантия 100%! Желание смерти нормально, естественно, его испытывают и животные, слоны, например, которые уходят умирать на слоновье кладбище. Старые, немощные японцы в старину тоже уходили умирать в горы (фильм «Легенда о Нараяме»).

    А вот желание НЕ умирать, стремление к бессмертию — это уже нечто специфически человеческое. В современной западной культуре, в отличие от восточной или вообще традиционной крестьянской культуры, к смерти относятся со страхом, как чему-то крайне НЕжелательному, ужасному и трагическому, тем самым протестуя против естественного хода вещей. На рождение, на «приход человека» в этот мир смотрят обычно как на радость, а на «уход из этого мира» как на горе. На самом деле и то и другое просто естественно, как приход весны или наступление зимы. Мы же не плачем, когда опадают листья. Хотя поздняя осень и зима, как и глубокая старость и смерть, это грустно, печально, прискорбно, особенно, когда ОТ НАС уходит близкий, хороший человек. НО значит ли это, что надо отменить смерть или поставить тему смерти в культуре под запрет, как нечто тяжелое, отвратительное или негуманное? И потом, спросите самого покойника, может, ЕМУ (было) хорошо? Может, умирать — это здорово, несмотря на психофизические муки? Может, умирая, сбрасывая свою оболочку, мы наконец освобождаемся от всех мучений и… чувствуем свое духовное бессмертие?

    Думаю, так оно и есть. Правда, никто не знает наверняка, на собственном опыте, каково это умирать и как оно там «на том свете». Но об этом есть много хороших книг и красивых фильмов, а Эмануил Сведенборг (и не он один!) запросто общался с умершими и узнавал у них, куда те, в бытность свою, запрятали драгоценности, которые никак не могут найти их близкие. Однако даже мудрецы затруднялись с вечными вопросами о смерти, посмертном существовании, аде и рае, перевоплощении и бессмертии. Мне нравится «агностическая» позиция Ошо: жизнь — это приключение, и смерть тоже приключение, которое надо пере-жить самому! Так что «острое желание» смерти нормально, естественно и по-своему захватывающе.

    Почему на Западе представляют Смерть в образе полумертвой старухи в черном плаще с косой на плече? Смерть многолика. В Индии бог смерти Яма — мужчина в царских одеждах, он — Дхарма-раджа, Царь Правды, прекрасный и ужасный. В индийском эпосе «Махабхарата» есть замечательное «Сказание о Савитри», жене царевича Сатьявана, вернувшей душу своего мужа из мертвой хватки бога Смерти. Эта история похожа на легенду об Орфее и Эвридике, только наоборот. Савитри удалось то, что не удалось Орфею, вернуть любимого к жизни, долгой и счастливой. Это оказалось возможно благодаря ее подвижничеству, красноречию и правдивости, которыми она покорила самого Царя Правды. Хочется пересказать всю эпическую поэму, но, увы, это долго и безнадежно. Шри Ауробиндо «пересказывал» ее, переписывал поэму «Савитри» всю свою жизнь. Жизнь коротка, искусство вечно, тот самый случай.

    Если хочешь знать, я представляю Смерть… прелестной девушкой, милостивой красавицей, которая дает утешение за всю жизнь, полную страданий, неудач и разочарований. А может, она дает не только утешение, но и то, чего мы так жаждем и ждем от женщин всю свою жизнь, того «спасения красотой», о котором тщетно мечтал Идиот, глядя на Настасью Филипповну и приговаривая: «Ах, если б была еще и добра!» Так вот Смерть я представляю очень доброй и феерически прекрасной женщиной, которая мне даст напоследок все то, что я не-до-любил в жизни или хотя бы покажет мне картинку того счастья, которое было «так близко, так возможно». И наше (не?)первое и (не?)последнее свидание с ней обязательно состоится, хотя оно и не будет назначено. Но я постараюсь не опоздать. Место не назначено, но (неизвестное) время встречи изменить нельзя.

    …НО НЕ САМОУБИЙСТВУ

    Если же «острое желание уйти из этого мира» означает не естественный инстинкт смерти, а завуалированный эвфемизм самоубийства, то не советую.
    Вообще говоря, если убийство иногда оправдано, думаю, иногда допустимо и самоубийство. Как самопожертвование ради ближнего, «положить душу за други своя», или как прекращение нестерпимых мучений (эвтаназия)…

    Почему же самоубийство НЕжелательно? Причин много, назову только парочку (но мало не покажется). Ну, во-первых, истерика срыва в самоубийство — а оно всегда суматошно и ЗА гранью срыва — портит все наслаждение и блаженство естественного умирания, ломает кайф смерти, на который я намекал выше.

    А главное, присмотрись к своим самоубийственным мотивам, что они представляют собой по существу?.. Скорее всего, инфантильная обида на Жизнь (на Бога) за какие-то невыполненные желания, нереализацию сомнительных идеалов. А то еще и мелочное стремление кому-то насолить, отомстить, кого-то поразить — в общем произвести сильное впечатление напоследок. И в этом случае самоубийство — пошлая театральная дешевка! Оно почти всегда свидетельство слабости, да и наплевательского отношения к близким.

    Конечно, вся «наша жизнь игра», но мне кажется к моментам прихода и ухода из мира надо относиться хоть с каким-то уважением. И потом, разве ты сам пришел в этот мир? Нет, от тебя как от личности (которая сформировалась только к 15 годам) в момент твоего появления на свет ничего не зависело. А теперь, с высоты своей развитой личности ты считаешь себя в праве и власти распоряжаться своей жизнью? Тебе подарили тело и мозги, тебе выдали драгоценное любящее сердце и время жизни — а ты решил показать, что все это не бог весть что, и все пережитые радости и озарения не многого стоят, раз судьба чего-то «не-додала», раз жизнь не пошла по твоему сценарию? Это просто неблагодарность к Жизни, вот что я тебе скажу.

    Если уж на то пошло, настоящее — стоящее самоубийство — это само-отречение, отказ от беготни на поводу своих бесконечных страстей и амбиций, отказ от своей «сильной личности». Вот для этого, действительно, нужна духовная сила, зрелость — но и терпение. Умри ДО смерти… и живи дальше. Это то, что называется «новая жизнь», не из себя, а над собой. Может, только это и есть настоящая — стоящая жизнь…

    КАК УМИРАЮТ ДЕРЕВЬЯ

    Я не видел, как оно падало. На днях оно еще стояло на своем месте, там на полянке у пруда, рядом с другим деревом, высоким и сильным тополем. Летом они вдвоем давали тень для тех, кто не хотел загорать на солнце, лежа на траве или на покрытой деревянным настилом поляне. Под сень этих двух деревьев заруливали и мамы с колясками, в которых тихо спали малыши. А я рядом с этой парочкой деревянных друзей (или возлюбленных) почти каждый день делал зарядку, на протяжении нескольких последних лет, зимой и летом…

    Позавчера выпал свежий снег и уже не стАял, а улегся как следует. Сегодня я прибежал в парк на зарядку и увидел, что на том пятачке, где я обычно разминался, лежит упавшее дерево. О боже!.. Я подошел поближе. Оно сломалось у самой земли, хотя в эти дни не было сильного ветра. И я вспомнил, что летом оно уже болело. Оно стояло рядом со своим высоким другом, но на его ветвях почти не было листьев. Значит, это было началом конца… А я так и не успел спросить, как его зовут. Осина? Ольха?.. Ольга?

    Вот так и нам бы помирать, тихо и спокойно, без шума и суеты.

    АзБука Жизни

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s