Маленький господин

Маленький господин впервые дал о себе знать, когда Николай еще был совсем маленьким мальчиком. Ему было тогда десять лет, и с тех пор характер его зависимости от маленького господина несколько раз менялся, но власть последнего никогда не уменьшалась и им не оспаривалась. Маленький господин сулил блаженство, но приносил тревоги и разочарования.  Его присутствие нужно было скрывать от родителей, учителей и сверстников, и Николаю приходилось жить двойной жизнью.

Николай, в детстве его звали Кокой, жил в очень маленьком городке на юге России. Он помнил дом, в котором он жил, когда ему было два года, помнил широкий балкон, на который он выбегал из комнаты. На этот балкон выходили двери нескольких соседей, и туда же выводили девочку Анечку, которую Николай, к сожалению, уже не помнил, но он помнил, какой радостью было для него ее появление и как грустно было ему, когда ее не оказывалось на балконе. Естественно, радость Коки была воздушная и бестелесная, но он ждал эту девочку каждое утро. Маленькая Анечка была его первым увлечением и первым воспоминанием. Все, что с ним было до Анечки, Кока не помнил.

В родительском доме культивировались любовь и забота друг о друге, особенно о нем и его старшей сестре. Зато во дворе и в школе были другие нравы. Соседи и знакомые пересыпали свою речь ругательствами, смысл которых был ему непонятен. Дети во дворе и в школе повторяли за взрослыми неприличные слова, и Кока повторял их тоже, понимая, что дома они неуместны. Когда взрослые и дети ссорились и дрались, они объяснялись исключительно этими словами, причем в произнесение этих ругательств вкладывалась непонятная горячность. Такими были улица, двор и школа, и они влияли на Коку также, как его дом.

Пятнадцатилетний Жаник, успевший уже побывать в исправительной колонии, вечерами водил его и других пятилетних карапузов на соседнюю улицу и там, на ступеньках булочной, закрытой к этому часу, рассказывал им о способах совокуплений. Позы, которые он им описывал, были явно не из личного опыта Жаника, а из его воспалённых фантазий, это стало понятно Николаю, когда он уже стал взрослым. Но тогда в жаркие южные вечера, вдали от родительского мира, непонятные рассказы Жаника вызывали живой интерес собиравшихся вокруг него детей, будили скорее любопытство, чем чувственность.

В то время дети его двора были увлечены игрой в фантики, так назывались разноцветные конфетные обертки. Как-то Жаник выиграл много фантиков и оставил их у Коки на хранение, а тот ухитрился в следующей игре их все проиграть. Кока очень боялся, что Жаник спросит его о фантиках, но тот, видимо, о них забыл. Вместе с утраченными фантиками из жизни Коки навсегда ушел и Жаник, заслоненный другими переживаниями.

В возрасте шести лет Кока впервые испытал острое чувственное переживание, открывшее для него мир женской притягательности. Во время игры в прятки Кока оказался под широкой родительской кроватью вместе с соседской девочкой по имени Аида. И тогда впервые он услышал запах женского тела, душного, разгоряченного игрой. Он пережил этот случай как сильнейшее потрясение, как удар чувственности. Не случайно он запомнил это переживание на всю его долгую жизнь, в течение которой он искал и редко находил его подобия с женщинами, с которыми его сводила судьба. Запах женщины никогда уже не был таким ослепительным, таким головокружительным и желанным, как тогда, когда он прятался под кроватью с маленькой Аидой. Именно тогда начался у Николая поиск своей шакти, которую, в конце концов он нашел, но она его не узнала и, наверное, не могла узнать в его изменившемся к тому времени обличии.

Маленький господин заявил о себе через несколько лет после этого случая: что-то сладко напряглось в нашем герое и потребовало внимания и подчинения. Наплывы происходили без всякого повода. Кока краснел, бледнел, обливался потом. Воображение услужливо рисовало ему обманчивые соблазны, и не было рядом никого, кто бы научил его этим соблазнам противостоять. Единственным помощником был инстинкт сдержанности, выступавший против инстинкта саморастраты. Но как сначала он был слаб, как мало было у него шансов на победу.

Начался новый этап его жизни, окрашенный тайной, о которой нельзя было ни с кем делиться. Кока уже учился в школе, в третьем классе, и его одноклассники никакой тайны из своих ощущений не делали, описывая их теми же словами, какими они непрерывно ругались.

Между тем маленький господин причинял ему все больше мучений и неприятностей. Коку мучили эротические сны и видения, он страдал от поллюций, от пятен на простынях, которые он не мог скрыть от своей мамы. Он жил в постоянном чаду воображения, ему снились женские тела, соблазнительные, жаркие, жаждущие его принять. Эти женщины были без лица и без имени, они жили в мире воображения и сновидений, а реальные женщины, окружавшие мальчика, соседки, учительницы, одноклассницы, были слишком обыденны и асексуальны и не становились объектом его мечтаний. Вместе с напором тайных желаний в нем росли сопротивление им, напряженность и скованность.

В 13 лет он придумал себе платоническую любовь к девочке Иде, вместе с которой он состоял в литературном клубе. Кока писал ей стихи, никогда их ей не показывая, и Ида, конечно же, не знала о его страданиях. Позже она уступила настояниям дворового хулигана и рассказывала Коке, как она его приручает и воспитывает. Им обоим было уже лет по пятнадцати.

Шли детство, потом юность, Кока становился подростком. Сверстники рассказывали ему о своих первых опытах близости с женщинами, о мужчинах, делавших им прозрачные предложения.

Как-то на теплоходе, везущем Коку и его родителей из Сухуми в Сочи, к нему подошел молодой хлыщ в длинном красном галстуке до самых его ног и своими легкими разговорами размягчил его настолько, что Кока прочитал ему стихи Северянина. Этот хлыщ представился врачом и пытался узнать у Коки, может ли тот довести себя до оргазма одним воображением. Он объяснил свой интерес к этой теме чисто научными мотивами, говорил, что понимание механизмов работы воображения может помочь многим подросткам. От смущения и скованности Кока не стал отвечать на этот вопрос, а когда к нам, беседующим на палубе теплохода, подошли его родители, молодой человек представился им и сказал, что Кока читал ему стихи Северянина.

— Это неправда! — неожиданно выкрикнул Кока, хотя он действительно читал ему стихи Северянина и даже одно из своих стихотворений.

Эта резкая отповедь заставила смутиться молодого человека, родителей и самого Коку. Больше за время их путешествия он уже к Коке не подходил.

Другой раз, когда они с родителями отдыхали в Кисловодске, неожиданно к ним нагрянули гости, которых пришлось разместить в арендованных ими комнатах, а Коку устроили на ночь в гостиницу. Соседом по комнате был человек лет сорока, обходительный и разговорчивый, который, по всей видимости, заинтересовался мальчиком. Когда они легли спать, сосед завел с ним скользкий разговор, наводя его на волнующую этого соседа тему близости между людьми, но Кока сводил на нет все его попытки сближения, и история закончилась тем, что усталый сосед заснул первым, а мальчик долго еще ворочался на своей постели от возбуждения и бессонницы.

В эти годы в многочисленных путешествиях с родителями Кока легко сходился с девочками-сверстницами, однако эти встречи не продолжались долго и не заходили дальше поцелуев. Чаще всего это были курортные знакомства с местными девочками, гордившимися вниманием заезжего юноши в аккуратном костюмчике, непохожего на грубых увальней из их городков. Родители смотрели недоуменно на эти знакомства и лишь пожимали плечами.

Как-то после концерта его увлекла уверенная в себе девица и у них началась игра, состоявшая в поиске потаенных уголков и страстных поцелуях… Они целовались, прячась за кусты, в пустых подъездах и прямо на улице, голова Коки кружилась от счастья, а маленький господин готов был взлететь на крыльях возбуждения и восторга. Потом уверенная девушка убежала, а маленький господин остался неудовлетворенным, покинутым и жестоко страдал.

Так мчалась юность бесполезная, в пустых мечтах изнемогая…

Коку захватил вихрь идей, потребовавших от него подвига, и он принял эту судьбу и еще дальше задвинул маленького господина… пока не наступил откат.

Прошло много времени, прежде чем Николай понял, что маленький господин, действительно, маленький, и что есть несколько других более властных господ, которым он вынужден был служить. Такими господами, в первую очередь, были идеи, становившиеся его убеждениями и требовавшие от него подчинения. И среди этих идей важнейшей была идея своей особой судьбы, которая поддерживала его в трудные минуты и диктовала ему его поступки и линию поведения с раннего детства. Другими его господами были социальный инстинкт, литературное призвание, его жены и друзья. Социальный инстинкт подсказывал ему, как он должен был строить свою жизнь и вести себя в тех или иных обстоятельствах. Литературное призвание требовало от него регулярного внимания к мыслям и образам, возникавшим в его воображении и памяти. Его жены, а Николай был дважды женат, также требовали от него внимания. Так что маленький господин занимал в этом далеко не полном списке его господ очень скромное место.

Много лет он был просто в загоне, когда жизнью его правили вовсе другие господа. Но иногда он вдруг просыпался и ненадолго брал власть в свои руки. Так случилось после смерти его жены Полины, умершей после долгой мучительной болезни. Уход за ней изнурял его силы, и на протяжении нескольких лет у него не было сил ни на что, кроме приготовления лекарств, обтираний, компрессов и перевязок, в которых она постоянно нуждалась.

Николай помнил, как в один из таких дней он дал себе мысленную клятву ухаживать за ней до конца своей жизни. И он бы сдержал это обещание, но её состояние неожиданно резко ухудшилось, она окончательно слегла и перестала разговаривать, её желудок не хотел работать, и врачи предположили, что она может умереть от отравления задержанной в ней пищей. Они пробовали бороться с непроходимостью, но никакие их средства не помогали. Пытаясь замедлить неотвратимое, Николай не кормил её твёрдой пищей и видел, что она страдает от голода. За день до смерти, прервав почти недельное молчание, она сказала два слова: «Купи курицу». Но он не покормил ей курицей, а продолжал поить её бульонами и компотами. И тогда она ушла в тихое забытьё и уже не просыпалась до той страшной ночи, когда под утро он ушёл в свою комнату и забылся на минуту во сне. Его разбудила испуганная сиделка: «Идите скорей, с Полиной что-то происходит!»

Она лежала на диване посреди большой ярко освещенной комнаты с открытыми глазами, и из нее ритмически вырывался надрывный отчаянный крик: Ааа! Ааа! Ааа! Что-то рвалось из нее и искало освобождения. Это была не она, какой он ее знал десятки лет. Это были выкрики другого существа, обращенные не к нему и вообще не к людям. Она рвалась вперед и кричала: Ааа! Ааа! Ааа! И вдруг она замолчала. Больше выкриков не было и дыхания тоже. Перед ним лежала Полина, с открытыми неподвижными глазами. Николай подошел к ней и дрожащими пальцами опустил ее хрупкие веки.

Маленький господин как будто бы только ждал освобождения. Он проснулся уже на другое утро после похорон Полины, немало удивив самого Николая. Николай долго лежал в постели и смотрел на низкое серое небо в окне, пробуя вспомнить приснившийся ему сон. Дурные сны обычно были предвестниками неважного дневного самочувствия, но этот сон был приятный. Он был в знакомом ему незнакомом городе и направлялся в район развлекательных заведений, куда в своих снах уже не раз пытался попасть. Николай проходил мимо знакомых коробок многоэтажных зданий, за которыми уже виднелись мигающие неоновые надписи и картинки.

Николай шел уверенным шагом, пока не увидел угловое кафе, в которое заходил в своем прошлом сне много месяцев тому назад. Вот и сейчас он не удержался и, зайдя, сел за стойку и заказал себе пончик и кофе. Сбоку он заметил очень молодую блондинку, почти ребенка, с сонными глазами и трепетными губами, которыми она через пластиковую соломинку тянула из высокого стеклянного стакана какую-то оранжевую жидкость. Заметив заинтересованный взгляд Николая, девочка улыбнулась ему. Он улыбнулся ей в ответ и — проснулся.

Он проснулся c улыбкой на губах и сразу же вспомнил о своей утрате, о похоронах и о людях, с которыми провел последние дни. Это были его друзья и знакомые, помогавшие ему с похоронами и вчерашней панихидой. Он с неприязнью вспомнил знакомого художника, выпившего на панихиде больше, чем нужно, и шумевшего за столом, вспомнил нагловатую жену пожилого композитора, которая, чтобы согреться после похорон — день был, действительно, ненастный, — попросила у Николая меховую накидку покойной и ушла в этой накидке. Потом он вспомнил о Елене, которая, уходя, обещала ему позвонить, и что-то в нем потеплело. Он встретил Елену десять лет тому назад, когда гостил в этом городе, и даже увлекся ею. Ее появление через столько лет совпало с последними неделями болезни Полины. Он пригласил ее на панихиду и отдыхал на ней взглядом, когда застолье становилось совсем уж невыносимым.

Наконец, он встал, позавтракал, и тут зазвонил телефон.

Иногда Николай сравнивал Полину с Еленой, ставшей вскоре его новой женой. Кто-то из знакомых заметил, что его первая и вторая жены очень между собой похожи. Похожи, но в чем? Трудно было вообразить более непохожих существ. Полина была почти однолеткой Николая, брюнеткой с миндалевидными карими глазами и носом с горбинкой.  Елена же была значительно моложе его, и ее волосы мягко золотились на солнце, обрамляя ее милое лицо с открытыми честными глазами. Полина была поэтессой, Елена — художницей. Николай прожил тридцать лет с Полиной и уже половину этого времени с Еленой. Можно сказать, что Николай был счастлив и с той, и с другой. Обе его жены обеспечивали Николаю абсолютно необходимое для его внутренней жизни одиночество.

Маленький господин был также большую часть времени спокоен. Николай умел ограничивать свои желания, потому что знал, что основной акцент его жизни не лежал в плоскости нужд и капризов маленького господина. Он жил с Еленой, сторонясь всяких трясок и трений, погруженный в любимые занятия: литературные труды и общение с друзьями. Однако Николай знал, что ни Полина, ни Елена не были его шакти. Свою шакти ему посчастливилось встретить позже, но она ушла, не признав его, и он не смог её удержать.

Первый раз он увидел ее возле музея с подругой — они пронеслись мимо него на гироскутерах и исчезли за углом. Перед тек, как они растворились, он услышал, как подруга позвала ее: «Дитти!», и она со смехом обернулась, светлая прядка взлетела на лбу, и пропала. На ней была фиолетовая блузка и большие закрывающие пол-лица солнечные очки. С лицом, залитым веселым солнечным светом, обращенным на летящую вслед за ней подругу, она обернулась и — скрылась.  Ему запомнились длинные ноги, поднимающиеся двумя колоннами вверх, чтобы уйти под ажурную юбку, запомнилась вся ее лучезарная фигурка и громкий смех и светлая прядка. Он долго помнил это видение и искал ее всюду, где мог.

Конечно, он искал ее и в iPad-е, теперь он знал ее имя и помнил, как она выглядит. И что же, может быть это не было случайностью, но он ее нашел и мгновенно узнал. Он узнал ее, а потом прочитал ее фамилию. Ее звали Дитти Гордон. Но, может быть, это не было ее именем и фамилией, возможно, просто она захотела так называться. Но он ее скоро потерял. Ее имя и фамилия вместе с фотографией исчезли из Фейсбука.

И тогда его приятель предложил Николаю поискать ее в новой Игре, которой все тогда увлекались. И он действительно отыскал ее в Игре. Там в Игре она была маленькой девочкой с прядью на лбу. Её нужно было найти, и это было очень непросто. Несколько раз ему это удавалось, и тогда долго и радостно звенел колокольчик.

Потом он нашёл её в другой игре, где он мог собирать её маленькое тело из различных частей. Он волновался, касаясь её ног и плеч, и спины и всего остального. Она смотрелась как в реальной жизни, очень тёплой и соблазнительной. У него кружилась голова, когда он трогал розовые сосочки на её маленьких грудках. Было что-то мальчишеское в её тонкой фигурке.

Его волновала маленькая девочка в Игре, и он боялся думать о том, какая она в реальной жизни. Его волновала вовсе не одна лишь ее невинная простота, ее игра на заинтересованного наблюдателя, ее одушевленность и спонтанность – карты, которыми каждая хорошенькая девушка не может не играть. Его пугало то, что в нем пробудилось непонятное властное влечение, одновременно воздушное и страстное, какого он не испытывал никогда раньше. В ней его волновало все – плечи, губы, улыбка – все до кончиков пальцев, до морщинок на носу, белоснежных зубов и испарины на висках. Он все время видел перед глазами ее обнаженную мальчишескую фигурку почти без грудей, ее губы и взгляд — испуганный, трепетный, пронизывающий его до самого дна. И когда его волнение зашкаливало, она вдруг исчезала с экрана. Вместо неё появлялись баллы, полученные им за скорость и за качество сборки её тела, и он тяжело дышал и мучительно долго успокаивался. После компьютерных игр он слышал в себе тяжесть, и только.

Очевидно, они были соседями, судя по тому, что он часто встречал её на своей улице. Ей было лет 15, не больше. О своём возрасте он никогда не думал. Ему казалось, что ему лет 12-13, но когда было нужно, он представлял себя двадцатилетним, тридцатилетним, не старше. И в свои седые волосы он также не верил. Он просто доверял своему самоощущению, а оно всегда подстраивалось под его капризы. Лет ему было много.

Он понимал, что это могли проявляться его неизжитые подростковые комплексы, но не считал нужным с ними бороться. Он не говорит своим глазам «не смотрите» и своему сердцу «не бейся». И своему маленькому господину он также не отдавал никаких приказаний, он просто чувствовал, как тот просыпается и волнуется, когда он воображал её лицо и обнаженную фигурку.

Свои встречи с живой Дитти он помнил со всеми подробностями. Нужно сказать, что, встречая её так часто на улицах, он скоро определил не только дом, но и подъезд, где она жила. Это увеличивало шанс с нею встретиться и в то же время остаться незамеченным ею. Дитти не подозревала, что кто-то за ней наблюдает — так, во всяком случае, он предполагал.

Особенно ему нравилось видеть её по утрам, когда с рюкзачком на спине, она торопилась в школу. Обычно героиню его фантазий поджидала её неизменная подружка, выскакивавшая за несколько минут до неё из соседнего подъезда. Подружку звали Элиза, Дитти называла её Рыжиком, очевидно, за красноватый отлив её заплетенных в косички волос. Волосы у самой Дитти были намного светлее и лежали на её головке непослушной копной, и ей это здорово шло. Вообще главной составляющей её облика была спонтанность. И в этом же была её главная прелесть: экстравертность, отсутствие рефлексии, отсутствие самонаблюдения и всякого ума. Какой мог быть ум у девочки 15 лет?

Зато он был сыт своим умом и своими рефлексиями. Он ненавидел свой ум, мучивший его с самого его несчастного детства. Сколько лет этот ум обкрадывал его: обещал, манил, соблазнял, обманывал. Сколько лет ему потребовалось для того, чтобы начать от него избавляться. В итоге два десятка написанных им книг и отвращение к книгам — как своим, так и чужим. С недоумением смотрел он на тяжелые от ненужного груза книжные полки в своей квартире.

По утрам она бывала особенно обворожительна. С припухшими носом и губами, с закрывающимися ото сна глазами, с нетвердой спотыкающейся походкой, смеющаяся над своей неловкостью, Дитти начинала свой путь в школу. Учителям, думал он, должна была нравиться её естественность и грация, подругам, наверное, импонировал её авторитет, а парням — идущие от неё флюиды рано пробудившегося пола. И потому в школу она шла охотно, а подходила к ней уже весело и вприпрыжку.

Конечно, его внимание было давно уже замечено Дитти и Элизой. Они обсуждали этого странного старца, гадали, кем он мог быть и как его зовут. Между собой они звали его Оскаром. Почему так, а не как-нибудь иначе, они вряд ли понимали. «Справа Оскар», сообщала Элиза своей подружке. Та, не оглядываясь, начинала бурно смеяться, заражая своим смехом подругу, или, если «Оскар» шел сзади, ходить нарочито медленно, поигрывая своим маленьким задком, или же пускалась бежать, так что подружке приходилось её догонять. Где-нибудь за углом они останавливались и, как ни в чем не бывало, продолжали прерванный разговор. «Оскар» в любом случае оставался погружённым в раздумье: что за странная девочка.

Как-то раз он оказался с Элизой в очереди в соседнем супермаркете. Стоявшая перед ним Элиза пыталась купить сигареты, продавщица не хотела их ей продавать, требуя у неё документа, подтверждающего её возраст. Подмигнув девочке, он вынес из магазина купленную для неё пачку. Она взяла из его рук пачку, поблагодарила и протянула ему деньги за неё. Когда он отказался брать деньги, она ещё раз сказала спасибо и спрятала деньги в карман куртки. Они стояли, не зная, что дальше делать, перед прозрачной дверью супермаркета, и тогда он нашелся, что редко с ним бывало, и сказал, что он хотел бы расспросить её о подруге.

— Для чего? — удивилась Элиза.

— Она мне очень нравится, — признался он, немного смутившись, потом добавил, — а я ничего о ней не знаю.

— Спросите её сами, — посоветовала ему девочка и вдруг сорвалась с места и убежала.

Он был доволен этим разговором и порадовался своей находчивости.

Следующая встреча дала неожиданный результат, хотя он, скорее, отпугнул Дитти своей прямолинейностью.

Был ветреный солнечный день. Он встретил двух подружек на дороге из школы. Они о чем-то оживленно разговаривали, но увидев его, идущего им навстречу, замолчали. Они были в двух шагах друг от друга, когда он увидел на губах у Дитти странную улыбку. Тогда он остановился прямо на их пути, и они должны были тоже остановиться. Он представился:

— Николай Астахов. Писатель.

— Я — Элиза, а она — Дитти, — ответила за двоих Элиза.

— А что это за имя Дитти? — Николай задал этот вопрос, чтобы поддержать разговор, хотя давно уже отыскал в гугле все, что можно было там найти о происхождении и значении этого имени.

Но Дитти не стала отвечать на его вопрос. Она вдруг состроила капризную гримаску и спросила, глядя ему прямо в лицо:

— Скажите, пожалуйста, а сколько вам лет?

Голос у нее был спокойный и ясный, и спрашивала она как строгий экзаменатор незадачливого сорванца-школьника.

— Это так для вас важно? — поинтересовался Николай, чтобы оттянуть ответ. Ему было страшно назвать этим девочкам свой возраст, но отступать было некуда, и тогда он признался:

— Мне 78 лет.

Подружки посмотрели друг на дружку, прыснули от смеха и с хохотом убежали, оставив его растерянного и потерянного посреди улицы.

«А чего ты мог ожидать, старый дурень,» — пробормотал он про себя и пошёл восвояси.

 

Аркадий Ровнер 

14 сентября, 2016 г.

 

 

 

1 thought on “Маленький господин

  1. (Маленький коммент.)
    ТРОГАТЕЛЬНО… ОЧЕНЬ.
    Набоков радостно ворочается в гробу и по привычке ищет маленького господина. Но не найдя ни его, ни своих рук, вдруг вспоминает, что он и есть самый большой Господин своей вселенской творческой Шакти.
    Бунин приглашает Автора почаще гулять в темных аллеях и думает: «Не оскудела еще земля русская».
    Айрис Мердок нервно курит в сторонке. «Молодой человек! — окликает она. — А вы читали «Черного принца»? Там мой герой вашего возраста, а что творит! Так что не раскисайте, челодой маловек!»
    Записано АзБукой классики

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s