Аркадий Ровнер «Верблюжье седло»

Верблюжье седло — так называется селение, расположенное в подножии Великой горы, через которое проходит шоссе к пограничному пункту соседнего государства. Это обычное горное селение, а в нем четыре-пять улочек, несколько магазинчиков с острым сыром и баров с виноградной водкой местного разлива. Селение и впрямь похоже на седло, плотно сидящее на зеленом склоне, спускающемся с горы.

Местные жители заняты обслуживанием туристов и альпинистов. Больше в селении нечего делать, так как в высокогорном климате никакие полезные плоды не растут, а стадами овец занимаются более опытные пастухи из соседних деревень. Водители микроавтобусов показывают туристам местные достопримечательности, сшибая на этих экскурсиях по восьми местных монет. Самый популярный маршрут — это буддийский храм на пригорке, четко вырисовывающийся на фоне Великой горы. Туда с утра тянется вереница туристов, готовых час-другой карабкаться по крутому склону, чтобы избежать тряской езды в микроавтобусе, а заодно и сэкономить восемь монет. Другие выбирают тряску и залезают в автобусы, всегда готовые отвезти их наверх и подождать, пока они осмотрят храм и окрестные горы.

На центральной улице в ожидании заказчиков всегда стоит несколько автобусов. Водители собираются вместе, стоят кружком и следят за тем, кто приехал и кто уехал и громко обсуждают бизнес. Некоторые предлагают проходящим туристам: «Ну что, прокатим наверх!» Но те лишь пожимают плечами.

По площади группками и поодиночке бродят туристы с рюкзаками на спинах и альпинистскими палками в руках, заходят в магазинчики, сидят на открытых террасах в ресторанах под большими красными зонтами с надписью «Кока-кола». Тут же слоняются бездомные собаки, которых щедро подкармливают сидящие за столиками.

Торгуют в магазинчиках главным образом женщины, и комнаты сдают тоже женщины, угощая постояльцев местными деликатесами и мутным домашним вином. Одеты они неряшливо, и вид у них озабоченный, хотя встречаются среди торговок и бойкие молодки, разговаривающие на пяти иностранных языках — по пяти слов на каждом.

Вся эта жизнь разыгрывается на фоне фантастических горных ландшафтов, которые как правило прячутся в облаках, а иногда вдруг обнажаются, и тогда забываешь весь мир и смотришь и не веришь своим глазам: островерхие снегоголовые великаны гигантских размеров спускаются к крайним домам своими зелёными склонами или скалистыми отрогами, и кажется, что сейчас из-за гор выйдет огромный сказочный человек и начнёт шагать-перешагивать через отроги и ущелья, а потом устанет шагать и уляжется отдыхать в ложбине эдаким мирным Гулливером, и водители микроавтобусов начнут возить к нему

туристов, а бармены разобьют возле него палатки и будут торговать виноградной водкой и Кока-колой.

Мы приехали в Верблюжье седло, когда солнце уже спряталось в облаках, окружавших Великую гору. Вывалились из автобуса, усталые и голодные, и решили сначала подкрепиться, а потом уже позаботиться о ночлеге. За ужином засиделись, так что начало темнеть, но мы еще заказали кофе и местную виноградную водку и ждали своего неуловимого официанта. А пока мы его ждем, я думаю, самое время всех нас представить.

Начну с Нормана. Норман бывает очень разный — молчаливый или красноречивый, но в нем бьет живой родничок фантазии, и его затеи непредсказуемы. Раньше мы были в меру любопытны ко всему на свете, но Норман заразил нас всех интересом к самим себе, и все другие интересы поблекли. Акцент здесь не на эгоизме, а на нашем несогласии с тем, что нас каждую минуту форматирует окружающий мир. И вот мы стали другими: теперь каждый из нас живет не так, как от него ждут окружающие, а как он хочет этого сам.

Поездка в Верблюжье седло — это также идея Нормана. Он внушил нам, что там в горах должна состояться встреча каждого с самим собой. Не с аспектом себя, а с тем, что каждый из нас есть и для чего он предназначен. Он так убежденно говорил о доверии к нашим импульсам и зовам, что захотелось ему поверить, хотя первоначально все были настроены более чем скептичнески.

Мы долго сюда летели, а потом добирались поездом и на автобусе, и вот, наконец, мы здесь высоко в горах, на высоте горных орлов и летучих облаков. Хочу отметить две его характерные черты: Норман уклончив, когда к нему пристают с лобовыми вопросами, и еще: он владеет обворожительными улыбками, которые обескураживают всех и каждого своей младенческой непосредственностью.

Самая младшая из нас Эн. Эн самостоятельная и упрямая. Она хочет уничтожить в мире все зло, но не знает, как к этому подступиться. Кто-то сказал ей, что сначала нужно изменить себя, и Эн сделала это своей главной целью. А Норман дал ей уверенность в ее борьбе с своим упрямством. Заодно она постоянно вступает в войну с обстоятельствами или жалуется на них. Эта черта делает ее угловатой и непривлекательной, зато, когда она забывает о своих идеях и о мировом зле, она становится очень хорошенькой. К сожалению, это случается редко.

Другую нашу приятельницу зовут Адель. Адель знает ответы на множество вопросов, например, кто были готы и гуны и где они жили до того, как они пришли в Европу. Она знает, как и когда появился современный человек и что нужно для того, чтобы возник сверхчеловек, и какой он будет. Когда она о чем-то рассказывает, ее глаза говорят совсем о другом, и получается странный двусмысленный эффект. Например, она говорит о сверхчеловеке, а ее глаза — о бездне, в которую она зовет за собой собеседника. Непонятно, куда идти. Лучше, наверное, не идти никуда. Но как хорошо быть рядом с Адель и слышать ее призывы.

Я мог бы ещё долго рассказывать о моих друзьях, но мне ещё нужно сказать пару слов о себе. Меня зовут Чарли. Я люблю горы, но живу не в горах, а в большом шумном мегаполисе, который я, видимо, люблю еще больше. В нем мне легко дышать, двигаться, разговаривать. В городе, что бы я ни делал, я могу в то же время мыслить. На море, в горах и в лесу я тупею и чувствую себя не на месте. Я всегда не уверен в том, что я делаю. Чаще всего я делаю то, что делают другие. Например, Норман. Или Адель. Даже Эн самостоятельней меня.

Вот и сейчас она задала вопрос Норману:

— Ну вот мы здесь. Что будем делать дальше?

Норман широко улыбнулся Эн и сказал:

— Посмотрим на обстоятельства.

Тогда Эн решила задать свой вопрос по-другому.

― А есть ли у нас то наше «я», с которым здесь ты назначил рандеву?

— Да, — уверенно проговорил Норман, подарив подоспевшему официанту одну из своих обворожительных улыбок, и добавил:

— Но мы можем его не узнать.

Мы с Адель молчали, но на душе у меня было неспокойно. У Адель, очевидно, тоже, судя по ее поджатым губам. Я считал, что, раз уж мы поверили Норману и добрались до намеченной им цели, дальше нам остается последовать за ним и не искушать ситуацию тревожными мыслями.

Мы вышли из ресторана, когда на улице было уже совсем темно. Редкие уличные фонари освещали центральную площадь. Проехавший мимо нашей группки водитель крикнул нам из кабинки: «Ну что, прокатим наверх!» В виду наступившей темноты предложение водителя показалось мне нелепым, но Норман, видимо, рассудил по-другому. Уверенным жестом он остановил микроавтобус и начал торговаться с водителем. Водитель просил семь монет, а Норман предложил ему пять. Наконец, сошлись на шести. Не думая о последствиях, мы шустро запрыгнули в автобус, покидали в него свои рюкзаки и покатили. Мы переехали мост через горную речку, и Верблюжье седло осталось у нас за спиной.

Никто из нас не мог вообразить, на что будет похоже наше путешествие на гору. А оно было похожим на скачки в аду. Как только мы проехали мост, нас жестко тряхнуло и подбросило, и дальше без перерыва кидало и било о стенки, о потолок и друг о друга, а водитель, очевидно, успевший на вечер глядя пропустить несколько стаканчиков виноградной водки, демонстрировал нам невообразимую лихость, увертываясь от ухабов и для этого непрерывно разруливая и бросая машину из стороны в сторону. Свет фар метался перед машиной как бешеный. Вдобавок к этому водитель изображал полное непонимание наших требований, просьб, взываний и заклинаний ехать медленно и осторожно. Адель сидела рядом с водителем, и по её сплошному крику можно было заключить, что её швыряло и било даже больше, чем нас, подскакивавших на заднем сидении. Водитель включил на всю громкость динамиков дикую музыку и плюс к этому, перекрикивая наши вопли и музыку, он непрерывно что-то пел на своём невообразимом языке гор, изредка вставляя в свой речитатив известные ему слова из ненормативной русской лексики.

Я не знаю, сколько продолжалась эта пытка, но вдруг она прекратилась, и стало тихо и темно. Наш автобус стоял и мотор был выключен. Фары, только что метавшиеся из стороны в сторону по ухабистой дороге, были также погашены.  Дикой музыки не было, и наш водитель не кричал. Водителя вообще в машине не было. Наверное, целую минуту мы сидели неподвижно, благодарно прислушиваясь к тишине. Однако беспокойство вынудило нас выйти из машины. Мы думали узнать у водителя о мотивах его безумной езды и причине остановки.

Мы вышли из микроавтобуса и обнаружили, что плюс к сгустившейся темноте мы окружены густым туманом. Водителя нигде не было видно. Не было видно ничего — ни монастыря на горе, ни огней нашего селения — во всем мире была только наша ошарашенная четверка, топчущаяся возле опасно наклоненного автобуса. Еще мы разглядели, что наш автобус стоял не на дороге, а на покатом каменистом склоне.

— Водитель сбежал, — заметила Адель.

— Сволочь! Испугался опасности! — в сердцах заключила Эн.

— Что будем делать? — спросил я, не обращаясь ни к кому.

— Искать путь к себе, — широко улыбнувшись, отозвался Норман.

— Искать путь в деревню? — уточнила Адель.

— В тумане? Ночью? — засомневалась Эн. — Каждый шаг может стать последним.

— Другого выхода я не вижу, — отрезал Норман и вытащил из автобуса свой рюкзак. Покопавшись в нем, извлек оттуда фонарик. — Ну, кто со мной?

Мы тоже вытащили свои фонарики.

— А как рюкзаки? Неужели оставим в машине? — засомневался я.

— Рюкзаки будут только обузой. Оставим, — решила за всех Адель.

Так мы и сделали, включили фонарики и молча направились вниз по склону, оставив за собой микроавтобус.

Теперь представьте: густой туман, ночь и четыре фонарика, способных осветить разве что камешки под ногами. В трех шагах фигурка соседа становилась не видной. Начинался спуск в неизвестность. Наш водитель, наверное, ушел этим путем. Может быть он уже нашел дорогу, которую и нам предстояло найти. А пока мы, как слепые, ступали, слыша, как шаркают о камни наши кроссовки, как стучится сердце каждого из нас. Шли по двое: впереди Норман и Эн, мы с Адель — за ними. Каждый видел на краю зрения размытую фигурку соседа или соседки, задние видели тень идущего перед ними человека. И — камешки на шаг вперед под ногами.

Так мы шли полчаса, шли час, время остановилось, потому что ничего не менялось. Сначала мы долго спускались по пологому склону, потом начался подъем, после этого мы снова пошли вниз. По-прежнему нас окружали темнота и туман. Слава Богу, мы не свалились в пропасть и не потеряли друг друга. Одно только стало ясно: мы теперь никогда не отыщем микроавтобус с нашими рюкзаками. Эта мысль пришла, очевидно, в голову всем, потому что подул ветер, и острая сырость пронизала нас до костей. В рюкзаках были свитеры и куртки, зажигалки и кое-какие припасы — все это было нам теперь недоступно.

В изнеможении мы все разом остановились, и тут в одно мгновение произошло настолько страшное и неожиданное событие, что понадобятся месяцы и годы, чтобы его осмыслить. Я давно уже вернулся домой, в свой город, к своему привычному образу жизни, но ни понять, ни примириться с тем, что тогда случилось мне не удается.

Ослепительный свет прорезал окружавшие нас ночь и безмолвие, и могучей силы огненная стрела ударила совсем близко — в шаге от меня. Меня отбросило в сторону, и я потерял сознание, потому что не слышал грома, не помнил грозового дождя и не осознавал ничего из случившегося, пока не очнулся в пастушьем закуте, лежащем в окружении испуганно блеющих овец, разбуженных горной грозой. Редкие капли затихающего дождя стучали по крыше, а гром звучал еще громко, но уже вдалеке.  Адель и Эн в накинутых на их плечи бурках сидели перед открытой дверцей слегка дымившей печки в компании пастухов. На полу рядом с ними лежал накрытый брезентом длинный предмет.

С замершим сердцем я приблизился к ним и приподнял край еще мокрого от дождя брезента. Открытыми большими глазами на меня смотрело обуглившееся лицо Нормана с застывшим на нем выражением удивления и восторга.

Теперь я вижу эти глаза и черное лицо друга каждый раз, когда со страхом погружаюсь в сон.

— Какая восторженная смерть, — шепчу я, засыпая, и тут же в ужасе просыпаюсь от этой картины.

 

23.08.16

Москва

 

3 thoughts on “Аркадий Ровнер «Верблюжье седло»

  1. Некоторые кинофильмы и литературные произведения по разным причинам видятся мне не историями о событиях или людях, а проекцией сознания автора. Так же и здесь, у меня повилось явное ощущение того, что все четыре героя рассказа есть отражения одного. Эн становится той личностью, которая сформировалась пассивно под воздействием внешнего мира. Адель это попытка изменить себя после идентификации своего существования, как индивидуума. Но в тот же момент эта попытка неосознанная и неточная, с сомнительным результатом. Чарли это Никто, тот кем является человек заметивший отсутствие своего истинного «Я» и еще не вставшийна путь его обретения. А Норман, соответственно, это олицетворение «Я», такого, которое подталкивает и всех остальных к трансформации. Если все эти личности суть одна и живут внутри одного тела, то рассказ можно переложить на лад внутренней алхимии. Восхождение на гору это попытка преодолеть трудности и автоматизмы, разрушить свой привычный алгоритм действия и увидеть свой предел. Норман, как олицетворение сознательного элемента внутри одного тела призывает всё целое к свершению этого. Путешествие, бар, автобус, туман — это стадии на пути трансформации своего бытия. Все началось с импульса Нормана, после чего октава развивалась до момента посещения бара. Тут, для дальнейшего верного развития октавы должен был быть дан толчок, который бы определил, куда она будет идти дальше. От того, что произошло бы в этой точке, возможно, могла бы зависеть дальнейшая судьба героев или ход трансформации. Был выбран путь на автобусе, который появился сам и сам предложил доехать до верха. На мой взгляд, это пассивный выбор, который отражает отсутствие толчка и поворот октавы не в то русло. Дальнейшие непредвиденные события тому подтверждение. Поездка на автобусе нарушает алгоритм действия, лишает героев собранности. Трансформация выходит из под контроля, ситуацией завладевают ложные личности, которые решают возвращаться обратно, наплевав на свою цель. Туман символ загадочности и неопределённости, возможность дать ещё один импульс и продолжить движение к цели. Но лидера больше не слышно, группа движется назад. Как и в работе над собой, трудности часто пугают нас, открывшиеся негативные стороны вынуждают нас вернуться в зону комфорта. Проблеск сознания, Норман умирает. Чарли возвращается домой, он несёт в себе отпечаток случившихся событий, но он так и не обрел себя. Теперь он стал той личностью, которой вначале была Эн -личностью сформировнной внешним миром пассивно. Он ничего не может поделать с собой.

  2. Да, согласен, четверо это аспекты одного целого на пути трансформации. Трансформация совершается вслепую, волевой ресурс истощён, аспекты не подогнаны друг к другу и не заточены под задачу. В результате — трагический срыв. Платит за все тот аспект, который олицетворяет задачу. Не согласен с вашей оценкой возможностей нарратора, представляется, что он может выйти к активной позиции на следующем витке. Спасибо за комментарий.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s