Беседа, Замечания и Замечания на Замечания

Лекция-Беседа Алексея Романова «о Желаниях»

Скачать (правой кнопкой мыши, «сохранить как»)

Алексей Романов

Некоторые Замечания к Теме «Эрос и Логос»

(в жанре почти манифеста)

Господа, за время нашего вот уже трехлетнего знакомства в наших беседах отчетливо наметились два, скажем так, методологических модуса. Сначала о первом, простом и всем понятном.

Мы говорим о том, что можно изучать положительно или «технически», подобно схеме утюга или компьютера, и что нужно просто знать, чтобы не нести чепухи ни о буддизме «вообще», ни о христианстве «вообще», ни о чем бы то ни было «вообще». Если речь идет о традициях, то эти традиции надо изучать и знать как можно ближе к первоисточникам и людям, имеющим с ними дело. Это уже кому что ближе — суфизм, дианетика или эскимосские шаманы.

Второй модус — это линия логоса и эроса, то есть природы желаний и поступков или собственно философская технэ. И вот здесь парадоксальным образом мы говорим и думаем не о том, о чем мы говорим и думаем, но о том, как мы об этом говорим и как мы об этом думаем. По аналогии с живописью, имеющей дело не с копированием предмета, но с самим видением, или с поэзией, где наша речь теряет предметно-плоскую размерность и оказывается живой стихией, в которой и держится наша способность говорить, понимать и действовать.

Мы не можем думать и говорить о таких вещах, как справедливость, война или история «в лоб», как если бы это были внешние нам предметы.

Говоря об истории, культуре, религии, политике и проч. мы говорим прежде всего о какой-то связи действующих в нас сил и побуждений, то есть о смысле и сущности наших собственных стремлений, поступков и ожиданий, переключая таким образом наше вульгарное «лобовое» восприятие на соответствие естественному ходу вещей. Наши беседы и есть такое переключение, насколько нам это удается.

Говоря о логосе и эросе, мы говорим об эротической технэ, об эротическом диалоге. То есть мы проблематизируем нашу привычную инерцию думать, говорить и поступать вопросом: «действительно ли именно этого я хочу и в самом ли деле именно это мне надо?» Мы проблематизируем как собственную вовлеченность, так и то, чем именно мы задеты, во что именно вовлечены. Чтобы выйти из размерности наших намерений и ожиданий, нужен диалог. Ход диалога лишь отчасти зависит от собеседников. В диалоге аргументация сочетается с непредсказуемостью вывода. Эта непредсказуемость одновременно с замешательством от беспомощности привычных рассуждений разворачивает нас к непреднамеренному и настоящему ходу вещей. Мы можем это почувствовать, подчиняясь и следуя речевой природе-логосу.

Однако в диалоге каждый имеет дело со своим жизненно-драматическим содержанием, которое «запускается» в самодействие через парадоксы или сбои линейного отношения. Мы это видим у персонажей Достоевского и Толстого, в неизбежных противоречиях между следованием заранее намеченному решению и непредсказуемостью поступка. Продержаться в проговаривании открывшейся в диалоге собственной вовлеченности и значит оказаться в спонтанном действии логоса и эроса, в действии самих связывающих нас вещей.
Наконец о методике наших встреч. Я не чревовещатель и не оракул и сам в потоке собственных вопросов, поэтому мне нужны не столько слушатели, сколько собеседники, дабы испытать себя, испытывая других. То есть задавать вопросы и переспрашивать является непременным условием нашего эротического диалога. — Что это такое? — Зачем нам (мне) это надо? Откуда это известно? — вот обычные требования для внятного ответа у вменяемых собеседников.

Поскольку традиционно эрос и логос агональной природы, считаю обязательным полемизировать и не соглашаться хотя бы из задора авось что интересное и выскочит или кто другой подхватит. Существует изречение, что если бы Будда проповедывал крокодилам, то делал бы это на языке крокодилов. Когда кто-то задал Пятигорскому дурацкий вопрос: «А может ли крокодил стать Буддой?», Пятигорский с готовностью ответил, что ни крокодил, ни даже самый гениальный медведь Буддой стать не может — для этого надо родиться человеком. И тут же процитировал, как он выразился, «дивный тантрический трактат, принадлежавший тибетскому ученому ΧVII века КеДубЧе (Grub-che)»: «Да, мы говорим, что Будда сначала был аскетом, потом сидел под деревом боддхи, потом стал пробужденным… Но это все для простых людей. Мы же понимаем, что Будда всегда сидит под деревом боддхи, всегда становится пробужденным, потому что Будда — это всегда о нас самих, о природе наших желаний» (цитирую по памяти — А.Р.). Вот вам результат вполне дурацкого вопроса. Потому что буддизм не о ком-то и о чем-то, а о тебе самом.

И последнее (but not least) замечание: Не клишировать язык, избегать кретинских слов и идиотских выражений вроде «духовная практика», «эзотерическое знание», «энергии» равно как и псевдо-глубокомысленных «дискурс», «проект», «абсолют» и проч.

И еще, господа, давайте все-таки говорить и писать грамотно! Разве можно иметь дело с собственными желаниями-эросом и при этом не видеть не только хода своих рассуждений, но даже своих речи и языка?

За сим остаюсь всегда к вашим услугам А.Р.

Аркадий Ровнер

Замечания На Замечания Алексея Романова

(В жанре замечаний)

Прекрасные мысли и пожелания Алексея Романова, действительно прекрасные и своевременные, нуждаются в некоторых уточнениях.

Сам Алексей является платонистом и платоноведом, то есть одновременно следующим платоновской традиции и исследующим ее. Однако, как он правильно заметил, есть еще суфизм, дианетика или эскимосские шаманы. Есть Гурджиев, и есть Кастанеда, есть большие и маленькие традиции. Есть философия, проблематизирующая собственную вовлеченность и всякую иную мыслительную инерцию, есть кастанедовский Дон Хуан, поедающий пейот и магические грибы, и есть гурджиевская «работа», ломающая инерцию через самонаблюдение. Есть традиции живописи, поэзии и других ремесел, и есть традиция, зовущаяся наукой.

По мнению Алексея, человек может выбирать ту традицию, которая ему ближе («это уж кому что ближе»), то ли потому, что он унаследовал ее от своих предков, то ли потому, что почувствовал индивидуальное влечение, скажем, вдохновившись энтузиазмом другого человека. Как случайность, так и детерминированность такого предпочтения (не говоря уж о том, что предпочтение одной традиции означает небрежение по отношению ко всем другим) делают эту ситуацию (это предпочтение) ущербной. Не случайно все великие религиозные традиции были результатом постоянного стремления к новому и все более мощному синтезу, то есть, к преодолению этого «что кому ближе».

Мы говорим и действуем не в соответствии с тем, что существует само по себе, и не в соответствии с «действующими в нас (субъективными – Арк) силами и побуждениями», а в соответствии с таинственным сочетанием того и другого. То есть – в соответствии с реальностью, включающей внешний и внутренний миры. Жильбер Дюран называет эту реальность не субъектом и не объектом, а триектом.

Реальность имеет не только логическую (математическую), но и метафорическую, музыкальную, пластическую и пр. природы, и философия является одним из способов познания-конструирования реальности. Мы одновременно, в одном и том же акте, познаем и творим, «извлекаем» и конструируем мир, и делаем это в различных сферах: в философии, поэзии, музыке, изобразительном искусстве, архитектуре… и, наконец, в плоскости проживания наших индивидуальных судеб. Философия (платоновская, в частности) не является ни высшим, ни единственным подходом к познанию-творению реальности (триекта). Философия (так же как поэзия, архитектура, скульптура… и наша жизнь) – это игра, часто имеющая для человека серьезные последствия.

Потому нам подобает почтение к тайне не актуализованного (непознанного и несозданного), которое может и не актуализоваться, к которому нельзя подходить не только «в лоб», но и вообще посредством бешеного рацио. В любой высокой традиции есть остановка, пауза, молчание перед лицом тайны. Есть интуитивно соблюдаемые сдержанность, такт, пластика. Философия в своем азарте часто эту границу переходит.

Аркадий Ровнер

Беседа о Собеседниках

Переписка Аркадия Ровнера с Сергеем Родыгиным

23 Марта, 2014

Аркадий Ровнер

Здравствуйте, Сергей.

Перечитывая разговор Адриана с чертом из «Доктора Фаустаса» Т. Манна, я задался вопросом о том, кто мог бы быть сегодня антропоморфным собеседником из глубин наподобие Мефистофеля у Гете, Бога из Книги Иова, Кришны у Арджуны из Бхагаватгиты и т.п. Речь идет о разговоре со своим «корнем» и о разговоре о «самом главном». Нет ли у вас на этот счет соображений?

Аркадий

***

Сергей Родыгин

Добрый день, Аркадий.

В сериях Звездный Трек есть несколько персонажей, которые называются общим именем Q. Это всесильные существа божественного уровня, которые могут двигать галактики мановением руки. Людская мораль, совесть и прочее для них качества комаров или бактерий. Некоторые из них развлекаются тем, что снисходят до смертных и являются к ним в человеческом образе, обычно принимая облик окружающих людей. Так когда один из них появляется на косм. корабле он одет в форму капитана звездного флота. Другой, однако, увлечен временами Наполеона и обычно одет в форму французского маршала. Когда внутри этого континуума начинается гражданская война, она представлена людям как гражданская война в США Севера и Юга, на нашем масштабном уровне.

Что я хочу сказать? Черт, Бог, как собеседник может быть кем угодно, но поскольку он принимает антропоморфный облик, то, наверное, должен принять и некоторый характер. Воланд у Булгакова появляется в виде хорошо одетого джентльмена с тростью, в берете и т.д. Однако, характер его остается характером вневременным, внеземным. У него как-то не видно предпочтения в выборе внешности. 30 годы ХХ века в Москве… Все ясно. Костюм, трость, возможно профессорская бородка (Булгаков это опустил).
Но он может быть кем угодно. Может менять свою внешность прямо во время разговора в зависимости от тематики. Говоря о Канте, он может облечься во фрак и и т.д, говоря о Христе – в ефод первосвященника или римскую тогу. Возможно, и вы, как собеседник, тоже меняете свое обличье.

Вспомните как Кришна представляется Арджуне… Он везде, и, наверное, если заглянуть в электронный микроскоп, атомы будут иметь вид Кришны… Вопрос: антропоморфный ли он?… Вот это мы знаем только по иконографии.

Вспомните, как Христос явился Магдалине после смерти. Она его не узнала, и мы только знаем, что по ее описанию он выглядел как садовник. С тех пор его и изображают некоторые как садовника в широкополой шляпе и с лопатой в руках.
Тут конечно шифр, иконография, символика. Первым садовником был Адам (в Саду Эдена), а Христос был также Адамом и прежде его. С другой стороны шляпу носил Гермес, которого в ранней иконографии путают с Христом.

Кто был Сатана?… В первую очередь ангел высшего порядка. И в этом своем обличье он вряд ли бы сам стал являться смертным. Один вид его их испепелил бы, а в лучшем случае свел бы с ума. Чтобы быть противником Богу надо самому быть богоподобным. Стало быть, одно из лиц Сатаны, также как одно из лиц Кришны может явиться смертному, и скорее всего это его очень низкий уровень воплощения.

Из моего личного опыта. Как-то в 1968 году летом, мы пошли выпить пива к ларечку на зеленом берегу речки Монастырки в Александро-Невской Лавре. Взяли по кружке, сели на травку на берегу — пьем. Разговариваем. Обсуждаем Мастера и Маргариту. Я говорю приятелю: А что ты будешь делать, если вот сейчас Сатана тут появится? В тот же момент по завершении моей фразы, кто-то коснулся моего плеча. Я обернулся и увидел обычного ‘алкаша с бакалеи’, который протягивал мне кружку с пивом, говоря: Ребята, кто пива хочет, мне уже хватит?… Я вежливо отказался. А потом, когда мы уже покидали Лавру, я сказал: А что если это и был Сатана? А мы его не поняли и отказали ему?… С тех пор я часто думал о том возможно знаменательном дне. Могло так случиться, что вся моя жизнь пошла бы по-другому. При этом совершенно необязательно, что бы тот Сатана в образе алкаша стал бы помогать мне открыто, возможно, он так бы и остался эпизодом, дал бы нам свою кружку и удалился бы восвояси и более никогда не появлялся в моей жизни, которая, однако, изменилась бы. Кружка та начала бы новую цепь событий. Как? Не знаю…

Вспомните Преступление и Наказание. Когда меняется вся жизнь Раскольникова? После встречи в трактире с Мармеладовым. Все та же водка, тот же ‘алкаш’… Мармеладов послан Раскольникову попытать его, проверить, осталась ли в нем человечинка, потом он уходит, погибая под копытами лошади (кстати, дело в те времена обычное). Появляется другой посланник, Свидригайлов. Раскольников принимает их обоих. А также и третий: Лужин, жених Дуни.

Вот такие мои соображения.

Сергей

***

Аркадий

Здравствуйте, Сергей.

Интересно, что размышляя о новой прозе, я вспомнил человека, несколько часов простоявшего в торце нашего дома на четвереньках над лужей (!), упершись руками в асфальт. К нему подходили прохожие и осведомлялись, не нужно ли ему помочь, но он оставался безмолвным и неподвижным.

Далее я задал один и тот же вопрос вам и моему московскому приятелю поэту и получил одинаковую рекомендацию взять в герои смесь бомжа и бича.

Видно, я не ясно сформулировал свою проблему. Меня интересует не антропоморфная репрезентация глубинной сущности, а его потусторонняя специализация. Когда-то это мог быть Иисус или Иегова, или Кришна, или Сатана. С кем сегодня мог бы поговорить герой? На явление черта или бога едва ли мы сегодня надеемся. Вопрос можно еще сформулировать так: какова структура нашего псюхе? Кто наш альтер эго? Куда мы закидываем удочку или крючок? С кем в себе мы общаемся или пробуем общаться в ситуациях самоуглубленности? С либидо, с бессознательным (с черной дырой), с персонифицированным страхом, с волшебным колодцем внутри себя, откуда мы ждем чудес? Последнее мне кажется наиболее убедительным. Но что или кого конкретно можем мы надеяться там найти?

В такой конкретизации вопрос приобретает бóльшую актуальность. Ведь больше современному человеку не на что надеяться. Это также вопрос о нашей глубине, нашем подлинном Я или наших подлинных Я. Здесь психология смыкается с космологией, и получается, что это вопрос об устройстве Мироздания. Какие-то ответы у человечества были всегда. А что сегодня? Похоже, мы растеряны, у нас разбегаются мысли, мы застряли между огрызками старых ответов, мы не в силах пробиться через темный барьер? А если попробовать!

Не теряющий надежды на ясность,

Аркадий

***
24 Марта, 2014

Сергей

Добрый день, Аркадий.

Насчет колодца это хорошо, но так ведь в колодец надо спуститься… А это опасно для жизни. Однако, кто не рискует тот не выигрывает.

Я думаю, мы все обращаемся к этому неизвестному, но совершенно чему то реальному. Возможно, когда то давно это было средство коммуникации с тем надмирным, внемирным, которое потом прервалось по каким-то причинам, а мы все еще посылаем сигналы как вечный буй в океане, пока энергия не иссякнет. А та сторона не отвечает. А мы без совета, без подсказки не можем. Нужна опора, нужна связь. Но мы боимся также потому, что не знаем что это, та сторона. Как говорится, берегись того, чего желаешь. Вот изгнали нас из рая, с тех пор мы и пытаемся прорваться туда, не мытьем так катаньем.
Вот может ваш герой встретится с Некто, который скажет ему, что хватит, достаточно. Займись делом, не проси милости, не проси ничего, а то получишь такое, что на миллион лет слезами зальешься. Не зря же связь прервана, что, думаешь, это было случайно?… Нет уж, дорогой, сам дойди, сам познай. Себя познай, а бога оставь в покое. Это все старина матушка, давно в архив все сдано. Как в детской считалке: дело было решено и поставлена печать, чтобы снова все начать. Говори кто ты такой!

Сергей

***
25 Марта 2014

Аркадий.

Сергей, доброй ночи.

Признаюсь, вы точно очертили болезнь и нашли для нее единственно верное название: тоска по неизвестному, но совершенно реальному, может быть более реальному, чем наша собственная реальность. И рецепт, выписанный вами тоже правилен: сам познавай, а все прежние метафоры оставь в покое, они больше тебе не нужны, только отвлекают и морочат. Так поступил когда-то Будда, обнулив великую традицию вед и упанишад. Приходили ученые мужи и говорили ему: а ты кто такой? А он улыбался и отвечал: Я — Будда (бодхи, Просветленный), и показывал им пустую ладонь. И каждый видел на этой ладони то, что хотел и мог увидеть. Потому учение Будды имеет форму его бесчисленных таинственных улыбок. Оно невыразимо, а вся буддийская схоластика, разработанная тхеравадинами и махаянистами, что ж, кому она нужна, те ее и получили. Кому была нужна йога, те получили или сами создали йогу. Главное же, что не остается никаких проблем, никакого умственного напряжения, ибо напряжение, усилие искажает реальность, а улыбка ее распрямляет. В этом состоянии просветленности, то есть радостной причастности к тайне, желательно жить и умереть. Тайну не нужно тревожить и о ней тревожиться, не так ли? Или вы хотите бросить еще одну перчатку неведомому персонажу из колодца?

Аркадий