В малом кругу поэзии

Виктория Андреева

 

 

Это статья о московских и ленинградских поэтах, мало кому известных в Москве и Ленинграде – Леониде Аранзоне, Анри Волохонском, Илье Бокштейне.

Ни один из них не знал подмостков и не видел свои стихи напечатанными (1974-75 гг.) Их стихи живут в узком кругу друзей и почитателей. В то же время это не альбомная поэзия и не самиздат. Речь пойдет о новом и, на мой взгляд, интересном явлении – поэзии «малого круга». Она одинаково далека как от суеты признания, так и непризнания, от эпатажа обывателя, полемики.

«Малый круг» — это совсем не мало. Это круг книг, интересов, друзей, опыт состояний, видения, не размененный по конъюнктурным соображениям. И это, конечно, аудитория, слышащая поэзию. Стихи, выросшие на этой почве, адресованы единомышленнику и взыскательному другу. В них нет ужимок для публики. Они не разъясняют, а доверяют читателю. Некоторые из этих стихов можно назвать медитативными, другие – философскими, третьи – эстетскими. С первого взгляда за ними виден большой поэтический опыт. В них есть изощренность, независимость тона, самостоятельный почерк, при большом внимании к традиции, вернее к различным традициям русской поэзии.

Леонид Аранзон — ленинградец, погиб четыре года назад. Поэт отправился в горы в экспедицию и не вернулся — то ли самоубийство, то ли несчастный случай. Но по силе притяжения к смерти, по постоянному возвращению к ней в стихах и в жизни — скорее первое. “Был он, особенно к концу жизни, очень красив”. — пишет о нем Анри Волохонский.

Аранзон жил в замкнутом кружке близких дому людей, в котором были тесные, даже несколько душные отношения – понятные только здесь шутки, намеки, ассоциации, стихи, адресованные друг другу шутливые послания. Участвуя во всем этом, Аранзон оставался, тем не менее, поэтом внутреннего уединения, погруженным в созерцание “пейзажей своей души”:

 

Цветок воздушный без корней,

Вот бабочка моя ручная,

Вот жизнь дана, что делать с ней?

 

В его стихах, как, впрочем, и в чертах его лица, всегда чувствовался отзвук “зазеркалья”, того смещенного мира, который мучительно тревожил поэта.

 

А я становился то тем, то этим, то тем, то этим,

чтобы меня заметили,

но кто увидит мой сон?

Я вышел в свет и узнал то, что люди узнают

только после их смерти.

И улыбнулся улыбкой внутри другой:

Какое небо! Свет какой!

 

Желание проснуться, выйти из сомнамбулического оцепенения действительности — его настойчивая тема. В одном из сонетов — излюбленной форме поэта — он передает парадоксальное становление состояний — сон бессонницы и сон пробуждения, показывает, как предметы в комнате становятся частью сна, свет рождает звук и, как печаль, покинув человека, еще живет в чертах его спящего лица. («В часы бессонницы люблю я в кресле спать»).

Большой медитативный опыт дает поэту как бы двойное зрение. Парадоксальность состояний в его поэзии всегда внутренне оправдана.

Ему свойственны большая интенсивность вхождения в себя, и такая степень концентрации, при которой как на негативе проступают иные сады, холмы, небо:

 

Чем я не этот мокрый сад под фонарем, брошенный кем-то возле черной ограды?

Мне ли забыть, что земля внутри неба, а небо – внутри нас?

 

Аранзон безусловно ленинградец — в его холодных, неторопливых, размеренных ритмах чувствуется дыхание одного из прекраснейших городов мира.

В своем последнем стихотворении, написанном незадолго до смерти, поэт торжественно просветлен и спокоен. Он будто бы уже вышел из привычных форм жизни и медленно уходит от нас:

 

Как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идет, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами,

И дождь идет, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами,

Запомни путь слетевшего листа

и мысль о том, что мы идем за нами,

Запомни путь слетевшего листа

и мысль о том, что мы идем за нами,

Кто наградил нас, друг, такими снами?

Или себя мы наградили сами?…

 

Анри Волохонский тоже из Ленинграда. Ему 38 лет, но выглядит он как мальчик. В общении легок, насмешлив. Среди его знакомых – художники, поэты, знатоки петербургских древностей и книг. В его стихах счастливо сочетаются элементы куртуазной и философской лирики, усложненные символика и синтаксис с чистотой и ясностью мелодического рисунка. Трудно однозначно определить поэтическую манеру Анри Волохонского. В сонете Ксении — это нервно сбивчивое с инверсиями, недоговорами, проговорами, с отказом от обязательной пунктуации «эхо полупризнаний», любовная горячка («Молчи о это эхо дара Вам»). В «Молитве святого Франциска» — религиозное и интеллектуальное отчаяние:

Избавь меня

Избавь меня от зрелища пустого

края чаши той, в которой нет

монеты милости Твоей…

О если бы я видел не мигая

Славы Твоей цветочную лужу

И пруд и ручей дорогой незабудок…

Но ты – какое серебро сам

положил, чтобы горело

в тесный круг?

Какую рыбу кинул нищим

в это масло ради мук?

Ты это Ты

Но только как Ты отдал нам

побег святой древесный мост

на берег близости твоей?

Здесь был он взят и срезан сухо

Здесь меня избавь.

Драматические интонации в этом стихотворении передают пронзительную напряженность переживания, а образная фактура — свидетельствует о зрелости и самостоятельности духовного опыта поэта. Реальное переживание стоит также за его песней про рай на музыку Франческо да Милано. В ее простом интонационном рисунке и изысканно стилизованных образах передано чувство гармонии, просветления:

 

Над небом голубым

Есть город золотой

С прозрачными воротами

И с яркою стеной…

Тебя там встретит огнегривый лев

И синий вол преисполненный очей

С ними золотой орел небесный

Чей так светел взор незабываемый.

 

Анри исполнял свои песни вместе с Алешей Хвостенко, – соавтором многих песен. Двух этих “миннезингеров” в бархатных блузах и беретах слушали их друзья в Москве и Ленинграде.

Наверное знакомство с Анри было бы неполным, если не упомянуть о его ироничной интеллектуальной прозе, парадоксально смелых работах по генетике, трех детях и жене Ксении.

Илья Бокштейн в прошлом завсегдатай большого, несколько казенного здания библиотеки иностранной литературы, встречал и принимал в ее холлах своих гостей, вел под смешки библиотечных девочек поэтические диспуты. Этот невысокий, постоянно бормочущий стихи мальчик с Таганки с лицом Босха и будто заблудившейся походкой – автор нескольких тысяч стихотворений и большого, рождающегося тут же в разговоре с вами романа.

Поэт начал в русле так называемой «шизойдной поэзии».

Я надел легковетренник белый,

На котором струится волна,

И душа моя смотрит на тело,

Будто в теле совсем не она,

Будто кто-то другой ее бросил

В мой задумчиво-тонкий тростник.

И тростник холод тоненько просит:

«Отпусти, ты ошибся, старик».

 

«Шизоидная поэзия» — это отголосок так называемых «шизоидных» настроений московских 60-х годов — «истерический, юродствующий выплеск между богемной эксцентричностью, психиатрической лечебницей и, нередко, надломом. За этой поэзией и лучших ее проявлениях стоит свобода поэтического рисунка, эстетизм и причудливость самовыражения при полном доверии себе в своих смелых смещениях „здравого видения“ под маской «шизоидности».

В последние годы, Бокштейн, исчерпав для себя темы «шизоидной поэзии», пришел к идее поэзии «экстермической» — предельному выражению поэтического субъективизма, не считающегося с профаническим восприятием. «Экстермическая поэзия» использует систему поэтических кодов, расшифровке которых, впрочем, посвящена значительная часть его сверхромана. Не останавливаясь подробно на этом романе, — фантастической мистерии с сотнями действующих лиц, — приведу и него только несколько двустрочий о смерти, написанных в лаконичной, афористичной манере:

 

Ждет меня смерть –

Жду ее конца.

Ты смотришь на меня –

Вижу: меня нет.

Я думал, смерть – вершина пирамиды,

Оказывается, она – ее основание.

Смерть – зло,

Иначе бы ее создатели погибли.

 

Илья Бокштейн — поэт непрерывного творчества, по-видимому, не всегда успевающий отшлифовать написанное. Отсюда в потоке его поэзии наряду с интересными строчками нередки досадные промахи.

 

Эти поэты, а также Станислав Красовицкий, Леонид Йоффе, Владимир Ковенацкий и другие (о которых будет идти речь во второй статье) уверенно вносили свои темы и интонации в картину поэтической жизни Москвы и Ленинграда последнего десятилетия. Нет сомнения, что их творчество представляет интерес для любителя, собирателя и историка поэзии.

 

II

 

Говоря о поэзии «малого круга», надо представлять мир идей, ее питающих. И здесь, в первую очередь, следует назвать идеи религиозного и метафизического характера.

Аранзон в своих стихах шел от внутреннего эксперимента, беспощадно наблюдая границы, где кончается сфера нашего «я», или где наше «я» становится вторым, третьим. Большинство его стихотворений написаны в том состоянии, когда видны переходы и связи между вещами, далеко отстоящими друг от друга. Поэт обладает даром объединять, связывать то, что разделено в прагматическом сознании. Проецирование себя со стороны, расширение личности, смещение планов – вот черты определяющие эту поэтику.

Внутренняя амплитуда его состояний очень резка — от небытия к интенсивному ощущению жизни. И здесь он часто пользуется древней символикой — душа-бабочка, сад-рай, холм, дерево. Напротив, в его «потусторонних» прогулках — атмосфера разряженная, гулкая.

Анри Волохонский живет в более определенных духовных категориях. Он тяготеет к поэтическому переживанию классических коллизий. Таковы его поэма «Фома», сборник «Йог и суфий», трактат «Сим и Яфет» и т. д. Для поэзии Анри Волохонского характерны широкие культурно-исторические и религиозные параллели при точном слышании самого себя. Плюрализм его поэтического облика сочетается с никогда не изменяющим ему вкусом – холодноватое эстетство парнасцев, изощренная грация соседствуют с духовным неистовством Аввакума и алканием Франциска Ассизского. Точность, блеск мысли, драматизм и напряженность переживания характеризуют Волохонского как поэта.

Илья Бокштейн, человек фонтанирующего захлебывающегося воображения, создал свою космологию и мифологию, свою теорию чисел и звуков. Погруженный в метаморфозы собственного сознания, он вступает в диалог со всеми традициями. В его поэзии слово предоставлено планетам, титанам, материкам, траве, двери и даже скрипу двери и запаху травы.

 

Монах и странник спорили об истине,

Что лучше – размышлять или идти.

Монах ответил: погоди,

Позволит ли твой путь уйти от смерти?

 

Творчество Ильи Бокштейна интересно стремлением освободиться от гнета рассудочности и включением в поэтику элементов своей метафизики.

Духовный сектор поэзии «малого круга» настолько императивен, что поэты с более выраженной эстетской ориентацией, оказавшись в поле его притяжения, нередко порывают с поэзией. Такова судьба более других, пожалуй, известного Станислава Красовицкого — человека с интересным почерком жизни и творчества. В его ранних стихах много упоения жизнью, собой. Фривольности, щедро рассыпанные в этих стихах, создали ему довольно скандальную известность в филологическом студенческом кругу. Лучшим стихам его присущи грация, непосредственность, чистота поэтического рисунка.

 

…Говорите хотите про это,

Про цветы запоздалого лета,

Про цветы утомленные рук,

Но я слышу тревожный звук –

Вырос черный цветок пистолета.

И когда подойдет мой срок,

Как любимой не всякий любовник,

Замечательный красный шиповник,

Я себя приколю на висок.

 

Его образы возникают с эскизной легкостью, а живописное решение главной темы очень выразительно: черный цветок пистолета и красный цветок смерти. И сама смерть воспринимается как игра, как красивый жест. Вообще, Красовицкому свойственны вызов, озорство, игра с недозволенным, и он умеет это делать с изяществом:

 

Хорошо, пистолет имея,

Развернув локтевой костыль,

Застрелиться в пустой аллее

Потому что все – это пыль.

 

Он свободно владеет искусством метаморфозы, внимателен к продолжению, изменению, переходу одной формы в другую. Его поэтические решения неожиданны и свежи. За ними нет груза привычных ассоциаций. Поэту свойственны стремительность и импрессионистичность восприятия. Он не связан «вечными темами», традиционным видением. Образы его появляются будто бы впервые:

 

Спим-то не спим мы. Веки

Сомкнулись, брови срослись.

Одна рука на Казбеке,

Третья уходит ввысь…

 

В последние годы Станислав Красовицкий ушел от стихов, собрав и предав огню все написанное, словно отрекаясь от духовного легкомыслия молодости. Прежние стихи оказались несозвучными его теперешним настроениям, отказ от них связан с его новым опытом. Он живет уединенно в пригороде, вместе со своими детьми воспитывает приемных. Знатоки собирают его стихи по крохам.

Леонид Йоффе вышел из малого московского круга — Сабуров, Шленов и другие. В его устало-угрюмом профиле многие находят сходство с Пушкиным последней поры. Он читает свои стихи с монотонным воодушевлением, умело подчеркивая своеобычную вязь синтаксиса и тщательную звуковую аранжировку, столь свойственную его поэзии. Леонид Йоффе скрупулезен в отделка фактуре стиха — работает на тонких формальных нюансах. Он использует прием недосказанности, полураспев его стиха нередко заканчивается ритмичным перебоем. В ранних стихах Йоффе много эротики, но при этом — и эстетство, и грусть, и рефлексия:

 

…и мы тесним губами дев

б..ами губим и влагаем

ч… гимну в локон и губами

б…лы бываем одолев.

А мы напяливаем темь

На эти светлые подъемы

На дюны белые, на лоно,

Потом и – вдоль по наготе.

И наделяем далью той

Себя по темени до пальцев

Носталью певчего скитальца

И боли дочери людской.

 

Другое его стихотворение окрашен мягкостью, нежностью, с игрой мерцающих гласных:

 

А на сердце и смутно и темно

и лица дальние, на малый срок таимые,

светают в нас как пятна лебединые –

и милые и несоединимые

в единое и милое одно.

 

Можно заметить черты московского сходства в ранних стихах. Похожи и внутренние линии жизни Лени Йоффе и Станислава Красовицкого — тот же радикальный разрыв с собой, те же поиски глубоких жизненных оснований. Остались позади эстетские настроения круга друзей Лени Йоффе, переживание открытия Хлебникова, Белого, Пастернака, все больше поэт ищет ответов в религиозном опыте.

Обращенность к религии и мистике не просто одна из черт поэзии «малого круга». Поэзия эта(?) в большинстве случаев склонна понимать себя как самостоятельный духовный поиск. Насколько это удается тому или иному поэту – другой вопрос. Но в приближении к этим областям, постоянном внимании к ним видна совершенно определенная тенденция. И даже там, где вначале это было не столь явным как в случае с творчеством Красовицкого и Йоффе — поэт оказывается в сфере их притяжения. Он проходит через внутренние трудности, ломает себя и уходит от своих прежних стихов.

Поэзия «малого круга» — ответ(?) на большой круг внутренних проблем и вопросов.

 

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s