Валентин Куклев — Исчезновение

Исчезнувшее письмо

Без-имени-1

 

Предисловие

Вместо эпиграфа:

«…В сущности все мы, в известный срок живущие на земле вместе и вместе испытывающие все земные радости и горести, видящие одни и то же небо, любящие и ненавидящие в конце концов одинаковое и все поголовно обреченные одной и той же казни, одному и тому же исчезновению с лица земли, должны были бы питать друг к другу величайшую нежность, чувство до слез умиляющей близости и просто кричать должны были бы от страха и боли, когда судьба разлучает нас, всякий раз имея полную возможность превратить всякую нашу разлуку, даже десятиминутную, в вечную. Но, как известно, мы в общем весьма далеки от подобных чувств и часто разлучаемся даже с самыми близкими как нельзя более легкомысленно…»
(Фрагмент рассказа Ивана Бунина «Далекое», 1922).

Нет ничего на земле, что не стерпело бы забвения. Правда в том, что всё исчезнет. А что останется? Наверное, ничего.

Времена эпистолярного жанра ушли в далёкое прошлое, когда сочинители писем писали сердцем, но пришло новое понимание письма: электронная почта, скайп, фейсбук, где двадцать строк – уже много. Но в старом стиле письма присутствует живой голос, далеко ушедший внутрь, со своей интонацией, пред которой молчит предвечный херувим, а в почерке бьется пульс и  течёт синяя кровь реальности.

«Каллиграфия – это не только тушь и кисть, но прежде всего энергетика создателя. Выражая себя, цветок источает свое неповторимое благоухание. Каллиграфия — это цветок души человека», — так считает японская поэтесса и каллиграф  Ханда Сюко.

 

Некому писать письма…

Литература это сложный графический след практики: практики письма, практики раскрытия внутреннего диалога и проявления обнажения глубин посредством языка. Перефразируя Хлебникова: Когда многое умирает, в глубине большой воды некому будет писать письма, но я дал обещание.

Каллиграфия по-гречески это «изящество слога».

Скрытая в кисти, затаившаяся в её кончике сила (энергия) находит завершение в иероглифе, отливается в изящное, красивое. Если она возникла и проявилась, её невозможно остановить, если же она ускользает, тает, теряет свои очертания, её уже нельзя задержать…

Почему я пишу об этом?  Потому, что у меня противоположный каллиграфии, спотыкающийся почерк.  Экспрессия моей руки не рождает чёткие буквы, знаки и формы, они всегда текучи, спонтанны и приходят в момент письма.

Продираясь сквозь сбитые линии букв, можно в написанном тексте увидеть всё что угодно, например, другое слово, которое напрямую никак не связано с написанным. Такой стиль выписывания с одной стороны даёт определённые творческие преимущества, так как можно поймать через это неожиданные смысловые сочетания, а с другой стороны это защита от проникновения чужого взгляда, а также от очень коротких отрывистых фраз, где ритмика слова однообразна, подобно репортажу. Но как бы это ни было, это создаёт моё присутствие в твоей жизни, а мой отвратительный почерк только раскручивает сердце ритмического каданса в ожидании твоего первого письма.

Процедура ожидания письма двойственна. Когда ты спускаешься к почтовому ящику, ты наполнен ожиданием – симфонией будущей прочитки, ты напеваешь. А когда видишь, что ящик пуст, ты спускаешься в обычную жизнь зашарпанного советского подъезда с последующим выходом на улицу или подъёмом наверх, к дверям своей квартиры.

«Ни ангел, ни дождь, ни мрак, ни снег, ни зной не помешает нам доставить письмо в срок», — надпись на Нью-Йоркском почтамте.

С появлением электронной почты стала исчезать и обычная почта. Люди исчезали во все времена, иногда не надолго, чаще всего бесследно.

Когда меркнет солнце демонов сознания, к небу взлетают чёрные птицы и просыпается палач ночи: в это время меня можно позвать, но я не откликаюсь, потому что может быть я уже умер.

Исчезает всё: гибнут царства, цветы увядают, животные умирают, человек с его телом, цветом глаз, голосом, произносящим слова, имена, стирающиеся даже на надгробных плитах. Люди боятся исчезновения, боятся небытия, боятся потерять духовное освобождения, обнаружив себя за пределами его.

Смерть как исчезновение — последняя иллюзия. Пока есть страх смерти, пока человек не сублимирует понятие «смерть», пока не поймёт что это только быстрая мысль, он далеко не продвинется в духовной работе и не будет по- настоящему свободен. Остаются только следы написанного, да и то теряются книги и письма. Человек придумал способ оставлять себя в вечности – это архитектура, памятники, музыка и слова и даже преступления как Герострат Эфесский, сжёг храм Артемиды в Эфесе.  Чтобы прославиться, человек выпячивается себя, раздувает до неимоверных размеров эго, ставит себе памятники при жизни, делает всё, чтобы стать заметным и известным. На этот алтарь он кладёт всё: живую душу, бессмертие, будущую жизнь, возводя себе Nemo, но обычно своё величие ищут не в тех местах и не в том времени.

Мы решили пойти другим путём, ничего из выше перечисленного не оставлять в этой жизни, выветрить кладовые прошлого, осознанно стирать все следы настоящего. Почувствовать, узнать иную вечную жизнь, не связанную с физическим телом, с архетипами привязанности, с социумом. Сначала мы попробовали раствориться друг в друге, но наши индивидуальности не дали до конца осуществиться этому намерению.  

Исчезновение бывает лёгкое, волшебное или мучительно тяжёлое.  

Даже пепел оставляет свои следы. Пепел сожженного слова, как и пепел сожженного тела, бросаются на ветер. И всё это связано с символом пепла у суфиев.

Мансур иль-Халладж, находясь в экстазе от созерцания Божественной Истины, ходил по улицам и кричал: «Я — Истина». Понятно, что он не говорил это о себе; он был в состоянии, которое называется «Фанаа» — исчезновение своего «я» перед лицом Бога.
Но по законам ислама подобное богохульство наказывается смертью. Несмотря на любовь и уважение, которое люди испытывали к Мансуру, закон есть закон.
Он был жестоко казнен.
Но когда его тело сожгли и пепел сбросили в реку, пепел образовал там слова «Я — Истина».

Она бывает как безвестность, не узнанность другими или не узнанность самим собой. Ты отсутствуешь. Нет твоего присутствия, ты не при-сути. Там, где было что-то ценное для вас, не остаётся ничего. Сначала такая пустота вызывает энергетический всплеск, появляется ликующее чувство свободы и бессознательное переходит в осознанную лёгкость. Ведь выгоду от наличия исчезновения мы получаем благодаря его отсутствию в данный момент.

Книги не могут говорить громко, громко говорят только письма, открытки, телеграммы и это особый жанр классического письма, который является универсальной ценностью. Когда все обязательства прежней жизни потеряли свои значения, ты никому не должен там, в прошлом, ты начинаешь перечитывать письма, которые так и не были написаны.

Мы не знали, какие шаги ведут к исчезновению, к утрате остроты ума.

Беспамятство, амнезия, что же мешает забыть? Может эти письма, которые лежат передо мной. Они противостоят забвению в реке Лете, в которой колышется зыбь мёртвой воды, отнимающая сознание, в то же время, дарующая бессмертие. Небыль и время – как вода утекающая. Да и было ли это – скоро вспыхнет на экране сознания. И часто сомнение подтверждает реальность происходящего в настоящем, подвергает критике хорошо забытое прошлое.

Забытьё, забыться – это то, что находится за бытием. И я пишу как бы понарошку, чтобы не произошло исчезновение замысла, не по настоящему воображаемому адресату, отвечая на твоё последнее письмо.

 

Мнимое письмо

Труднее  всего обратиться к истокам и обнаружить и узнать, как произошло это подлинное начало, зародившее нас, ведь подлинность никуда не исчезает. Память ведь вроде бы вещь точная и в то же время не надёжная, она может каким-то непостижимым образом подменить факты, изобразить некое сходство и подобие, вызывающее в нас удивительную вибрацию изначального и первозданного. Письмо это слово к тебе и о тебе, как оно облекается звучанием, рождается из меня и по нему можно судить обо мне и также может быть тебе удастся лучше разглядеть меня, то что не видно было вблизи. Вблизи можно увидеть лицо, глаза, руки, но очень трудно оценить залог близлежащей души, притаившийся и приберегающий ей только одной ведомой тайны восходящей памяти. И я уподобился платоновскому Эру, ведь все, кроме него пьют из реки забытья и все кроме него забывают поднять свой жребий. Дальше мы будем часто обращаться  к этому, ибо это история человека и его потерянного письма, все-таки исчезающего в небытии.

Без-имени-2

Мы хотели проникнуть в тайну небытия, поэтому всё материализованное нас не трогало и не волновало. Мы учились своему растворению на Земле. Например, мы могли покинуть помещение, где через несколько минут могло произойти что-то неприятное. Но исчезнуть вдвоём у нас не получилось как у

Эрцгерцог Иоганн Орт женился на простой девушке, балетной танцовщице Милли (Людмиле) Штубель. Хотя как эрцгерцог он этого сделать не мог – император ни за что бы не дал своего согласия. А как частное лицо он был волен поступать по велению сердца.

Герр Орт выучился на капитана дальнего плавания и получил шкиперский патент, после чего купил корабль и уплыл с фрау Орт на край земли, в Уругвай. Дальше начинается совсем непонятное. Он зачем-то сменил всю команду и отправился на шхуне «Маргарите» вдвоём в Тихий океан.

Больше уплывающих никто и никогда не видел. Корабль «Маргарита» вышел из Монтевидео и исчез. В биографиях год смерти бывшего принца значится под вопросом: 1890(?).

Мы даже не обсуждали такой вариант, решили сначала стереть все свои следы, чтобы нас никто не запеленговал, ни эгрегоры-маятники, ни родственники, ни друзья, ни даже незнакомые люди, которые могли однажды увидеть нас вдвоём. Мы сжигали письма, фотографии, обрывали связи.

Мы стали развивать тело Тени, это была магия в прямом проявлении, осознание инстинктов жизни и тренировка тотальной осознанности . Сосредоточение на предмете одного действия. Когда практика созерцания тени приводит к тому, что ты видишь, что тени светятся, что они пропитаны лёгким скользящим светом.

Эта метафизика невидимости, чувство незаметности нас в то время интересовала. Мы были похожи на тени невидимок, нас волновало и заботило только внутреннее небо, мир теневой невидимости и даже тень листа на листе, который под ним. Появилось мягкое кружение где-то там далеко, в тени и теневой гуру в виде алхимии реальности, который заставляет принять то, чего нет. И если ты это правильно воспринял, то тебя уже нет и это обучает. Вытесненный образ себя становится как бы «сожжение тенью», это не тень давно ушедшего, а тень мелькнувшего Бога, готовящего нам следующее воплощение.

Исчезание мы понимали как кармическое завершение, как возможность пройти жизнь в одно воплощение. Мы освободились друг от друга и перед отъездом она вяла с меня слово, что я перепишу её текст в свои письма, так как его не возможно было вывести с собой. А после его сжечь, как отжившую форму реальности, как иллюзию следов реальности, чтобы получить фантомы привидения. Разрушив огнём следы, придать ему первоначальную тонкообъёмную форму, чтобы не осталось ни записи, ни следа в физическом мире, но возродилась и осуществилась там, в ином мире. Тогда мне было не понятно как исчезают следы и как они пропадают. Это ведь не пропавший человек, о котором все быстро забывают.

Но стирание следов осознанно приводит к тому, что они сами исчезают из актуальной памяти. Чтобы попытаться понять исчезновение, надо полюбить старые фотографии и письма, внимательно вглядываясь в этих людей. Физически они исчезли, остались лишь пожелтевшие фотографии и наклонённые буквы почерка. Сколько этих людей, хотя, видимо, звёзд на небе больше. Они уйдут, исчезнут, исчезну и я, вместе с единственным моим бывшим миром. Мгновение, в котором я это увидел, воплотилось, и тут же исчезло. Исчезнуть, сгинуть, не значит пропасть. Отсутствие сохраняет это, как сожжённые письма, где-то сохраняются и живут.

Её письмо.

«Добрый вечер! Всегда-навсегда здравствуй. Вот значит доехала я, приехала. Всё не очень хорошо было, но и не плохо. Не буду писать подробности, ты их можешь и так представить. На улицах Стамбула торговцы, разносчики, снуют демонстранты. Разноголосица. Меня это мало интересует, но родственники чего-то ждут и чего-то боятся. Одну меня не пускают даже в кино. В людях какое-то напряжение, на улицах перестрелки.

В нехорошее время начался мой вояж к родственникам. Была на вечере в одном ресторане, где мой танец признали лучшим, хотя мой прекрасный серебряный пояс, который должен был очаровать турков, не пропустили на таможне.

При случае напиши мне два новых упражнения-медитации. Передавай привет всем знакомым. Пиши по адресу на конверте. Вот номер телефона, на всякий случай  267-388».

 

Это письмо было как разглядывание или даже как подглядывание за другим миром.

Без-имени-3

О взаимоотношении судьбы, писателя и получателя можно было бы написать целое исследование: получение письма из-за границы в советское время.   

Ты с меня взяла слово писать чуть ли не каждый день, тем самым я стал машиной, производящей смыслы, хотя я понимал, что отправлять их через день или каждый день, абсурдно, засмеют на главпочтамте, где меня и так уже узнают. Поэтому, чтобы выполнить обещание, наладить это безумное производство, я отправлял раз в месяц. Этот конвейер начался с переписки твоего романа, который ты не смогла увезти с собой. Сначала я как неопытный шифровальщик расставлял свои якобы опознавательные знаки, меж которых втискивал твои строчки из романа. Получалась странная смесь, странный жанр, где как бы происходило преодоление литературности, ведь письмо стремится к естественности, к правде, когда внутренний голос, загнанный в глубину, прорываясь сквозь зажимы, начинает звучать, такова природа внутреннего языка, а язык романа почти всегда внешний, описательный, но он всегда диктует свой язык, свою направленность, свои права.

 

Глава

Совмещённое письмо.

Она не могла вывести свои тексты на себе, как это сделал Геннадий Барабтарло в 1974 году, который вывез переведённый им роман Набокова «Бледный огонь», примотав листы к своему телу бинтами. Перенос письма из одного пространства в другое, из одного времени в иное, это всегда сложная процедура, где нарушаются границы условности.

Ещё до её отъезда они условились, что он будет переписывать её текст в своих письмах, тем самым усложняя работу сотрудника КГБ, который будет наверняка это прочитывать. А как иначе вывезти? Пусть этот третий

разбирается, что к чему, не понимая это метаписьмо, наподобие чертежа лабиринта, где происходит умножение следов, игра различий, варьирование чего-то и саморазрушающие повторы. Метаписьмо снимает эффект присутствия и создаёт отсутствие и возобновляет воспроизводство когда-то утраченного присутствия. Возникает нечто, единое в своей многоликости. Происходит  деперсонифицированность героя. Утверждение переходит в отрицание, а саморастущая данность умножается некоторой парадоксальностью, возникает оксимаронное определение и неизбежно дробление первичных смыслов.

Итак, когда устаревает и изнашивается время, облик вещей в символике обуславливающей их происхождение, возникает что-то новое, как, например, Иисус появляется в момент ослабления Рима, создавая возможность для появления новой цивилизации. Ещё не понятно, что это зачаток, его отказ от себя получает сильнейший резонанс в той среде, где это происходит. Ещё нет возможности прочитать эти скрытые знаки апокалипсиса,  нет способности выработать новый язык и в этом есть какая-то скрытая необходимость. Обладая помимо интуитивного восприятия какой-то непредсказуемой возможностью, мы продолжаем поиск дальнейших путей для своего и социокультурного развития и поиск дальнейших путей для этих духовных путешествий, когда огибая привычные контуры берегов, мы уплываем всё-таки к неизвестному. Это так характерно для нашей эпохи бессознательного, такая перегруппировка наличного мировосприятия и стремления выйти за его пределы в обновлённых сочетаниях себя и мира. Очевидно, что человечеству предстоит выработать инструмент, который не нуждается в подсказке и в искусстве самоосознания. Таким образом, время перетекает в пространство, а пространство превращается в знание. Это предтеча искусственного пространства Интернета, где для сохранения ума и памяти, мы можем захватывать большие информационные потоки, удерживая их в глобальных гипертекстах, сохраняя свою душу в пространствах виртуальной Вселенной.

Чтобы не затерялись слёзы твоих писем, а письма имеют свойства теряться, исчезать, так иногда пропадает голос, не только в толпе, но и среди близких людей… Ты говоришь, слабо артикулируя, а тебя не слушают и не слышат, как в немом кино. И вот чтобы запечатлеть твои и свои письма во времени, а у них есть возможность сохраниться в тексте, не отдавая их ни компьютеру, ни редактору, ни даже себе, никому. Как только отдаёшь текст, письмо, он отделяется, отчуждается и перестаёт жить во мне, прекращает быть живым. Ибо когда мы собираемся написать, мы вдыхаем в первую букву, в первую строчку живую ткань души и духа. И всё это живёт в такой реальности невозможного, в матрице желаний жизни, на кончике пера смысла и воображения.

 

Письмо, которое не можешь написать по-настоящему, но которое всё время пишется и присутствует внутри тебя как немое обращение, ты же понимаешь… а искусство письма в том и состоит, что оно спорит не только с речью, голосом, словом, но и с прямой непосредственностью с тем общением, и оно всегда выйдет победителем, ибо оно последнее, оно вердикт.

«Элечка, если бы у меня была голубиная почта, то ты получила бы письмишко перед самым Новым годом, а теперь как Бог пошлёт.

Теперь каждый день я придаюсь реминисценциям, перебирая в памяти наш сохранный черновик. Заглядывая туда, хочу узреть наше будущее. В своих медитациях направляю энергетику в твои пространства, что  похоже на схему движения воздушного лайнера Боинга, летящего с одного континента на другой. Иногда поднимаясь над планетой, я вижу какой это маленький вращающийся шарик, встроенный в звёздную космическую сферу. Проходя холодные межзвёздные пространства, взору предстоят образы галактик, от которых кружится голова, а внизу Атлантика поёт на неведомом языке. Если вслушаться внимательно, то это пение похоже на фонетику древнегреческого языка, где согласные преувеличено, смягчены, а дымчатая далековатость океана сменяется вкрапленными глазками островов,  также кругозоркость вскрывает плоскость прямолинейного физического пространства, проходя кривизну подъёма и спуска, приоткрывая дверь времени, проникая в кристалл вечности.

Я знаю, тебе не понравится это предложение, где многоразличность заканчивает последние витки на качающихся спиралях времени, но я специально написал это предложение, в стиле твоего любимого Пруста.   Я знаю, что ты не любишь длинные фраземы в письмах, а у меня пошёл такой стиль выписываться, как защита от тех, кто будет это читать помимо нас. Пусть потрудятся, чтобы проникнуть к смыслу и в сердце фразы.

Без-имени-4

 

Глава

Её письмо

Я поспешила убраться из Нью-Йорка и соответственно из Колумбийского университета, потому что дядюшка стал объясняться мне в чувствах.  «В аэропорту как увидел, полюбил на всю жизнь». Чёрт бы их побрал, этих турков. Денег он мне не дал. Понимаешь?

В Лос-Анжелесе я сняла себе маленькую квартирку, одна стенка полукруглая, застеклённая выходит в маленький сад. А там деревцо с порезанной корой в розовых цветах. В тот же день мне приснился сон раненого дерева. Цветы такие, как в далёком детстве, когда сумасшедшая девушка рвала их для меня из расселин в скале. Теперь я знаю, как они называются. Сегодня ночью здесь пробегал какой-то преступник, а за ним несколько полисменов. Полицейский вертолёт кружил

над домом и освещал всё прожектором, да так, что было видно каждый кустик и каждую травинку.

Неделю назад была в Лас-Вегасе несколько дней. Занесло-таки любопытство. Оказалось, такие энергии, меня, слава Богу, не задевают. Ещё была в колледже в Санта-Монике. По тому адресу, который ты мне дал. Тут учился Кастанеда. Его имя не настоящее и он от всех прячется и скрывается.

В своём письме ты пишешь, что я изменилась. А я совсем не изменилась, не хватало ещё того, чтобы ты меня в этом подозревал. Что за проекция? Ты ведь судьба моя, единственный человек, кому я пишу, и который получает мои письма.

30 сентября 1978 год.

 

Глава

Чтобы получилось живое письмо, я пробуждаю в себе голос заклинания или представляю себя заключённым, который не может бежать. Иногда, когда я пишу тебе, мне кажется, что я разглядываю или даже лучше сказать, подглядываю за тем будущим, которое никак не станет настоящим. Время, единственное, которое нельзя вернуть обратно. Но моя память часто возвращается туда, где затерялись следы наших жизней. Это некая фантазия, которая никогда не существовала в наших разговорах.  Получается вроде игры: в старых ситуациях я произношу новые слова. Различаю множество значений и знаков, сверяю смыслы, раскладываю реальность на отдельные фрагменты, тогда получается письмо, когда снимается маска, маскировка, уловка в виде определённого стиля и обнажаются глубины.  И вот тогда, когда ты мне отвечаешь, артикулируя и тебя никто не слышит, как в немом кино и чтобы не затерялись слёзы твоих слов, и твои письма во времени, и всё это начинает оживать в нереальной страшности, и я начинаю понимать, что часто мы делаем то, что не надо.  Я зачем-то становлюсь мужем чужой любовницы. И эта часть меня живёт в этой комнате, разобранная и разоблачённая, а другая часть перемещалась к тебе, путешествовала по миру и смотрела сверху на ту, которая задыхалась среди вещей в квартире, сохраняя едва тёплую, живую жизнь. И был даже момент, когда я мог бы не вернуться из этого прошлого-будущего, чтобы не повторять по памяти текст или писать новый.

Игра письма, игра букв, серьёзна как жизнь и неизбежна как смерть. Исчезновение в смерти о которой мы не можем знать, но это похоже на растворение сознания во сне.

 

Глава

Каждый день я открываю почтовый ящик, проходя мимо него, но уже 10 лет от тебя ничего нет, а я продолжаю открывать его с какой-то непонятной надеждой. Приходят письма от других, газеты, журналы, но твоё последнее письмо где-то затерялось, ведь письма имеют свойства теряться, как теряются люди, деньги, голос в толпе. Оно просто не дошло, оно в тебе наверняка живёт, но ты не можешь его выпустить на волю, перенести на бумагу. Твоя внутренняя речь, которую ты произносишь вслух, оставаясь наедине с собой…..

Письмо это закупоренный звук, который никак не может выйти во вне. Оно спорит, когда его читает получатель, оно волнуется, но никогда не краснеет. Иногда оно волнуется, это взволнованное письмо, которое я не смогу тебе никогда написать. В нём содержалась бы отрицательная часть нашего общения, того, что у нас не координировалось, но это не сможет выйти на бумагу. Для меня этот жанр может существовать в виде судебного текста, пасквиля или жалобы в том, что мы не смогли соединиться. Это письмо и так, символ нашего разобщения, нас, живущих на разных континентах, в разных странах, в разных языках.

Однако я продолжаю всё писать и писать. Вот уж из прошлого в некое будущее, минуя прилегающее настоящее. В каком будущем мы будем читать наброски из прошлого? А в общем, непонятно для кого я пишу, ибо ты не отвечаешь. Может быть чувство упрямства не даёт мне бросить это бесполезное занятие, отправляя эти тесты в бесконечность. Или это нечто вроде символического восстановления, символического восстания.  Ведь когда ты пишешь, ты вроде живёшь, удерживая пространство, которого нет. И ты находишься уже там, где тебя нет. Как трудно быть там, где тебя нет.

Без-имени-5

27.08.1978 г. Нью-Йорк

«Здравствуй! Получила твоё письмо, где мои письмишки названы сухими. Видела тебя во сне, где ты мне сказал, что чуть не сломал ногу. Надеюсь, она цела? Понимаешь, я не могу писать письма, когда их читает не только адресат. Мне странно, что это тебя удивляет или даже обижает. Ты же знаешь, я внутренний человек и никто не должен читать мои чувства.

Мне здесь всё ново, всё интересно, мы изучаем в Колумбийском Лакана и Бодрияра. Я бы поделилась впечатлениями, но сегодня настрой не тот. Хотя можно сказать несколько слов из понимания Лакана. В письме легче закрепляются смыслы, различительные признаки, которые на слух не воспринимаются, значит, письмо важнее речи. Письмо одновременно говорение и слушание, а также возможность понять собственную речь.  Оно про-явление, а также выявление внутреннего монолога.

Я к тебе замечательно отношусь, замечательно-презамечательно. Ты меня очень поддерживаешь своими письмами. Целую. Пиши чаще. Эля»

Получил твоё послание, будто писанное рукой Фатимы и читал его, уподобившись Хатибу, произнося в пламенной строгости 99 имён Аллаха и склонившись сердцем над строчками Суры. Ирония спадает. Когда оказываешься один, изолированный от мира, без времени, с глазу на глаз с самим собой, когда все маски, за которыми ты прячешься, которые охраняют твои иллюзии и после, когда все симуляции отпадают, часто вызывая боль и останавливая караван снов, ты безмолвно наблюдаешь – тогда появляется озеро тишины и его зеркальная гладь отражает склонённые деревья и тени берегов. И тогда ты хочешь не уловленное словами, удержать, ибо в этот момент мы можем быть больше, чем мы есть и в этот момент нужно поймать и воспроизвести понимание в адекватных формах. Ты осознаешь, что ты не мудрец, который знает, откуда приходят тучи. Тут приходит другое: письмо может быть совершенным общением, потому что я пишу тебя в себе, частица тебя это явленная сущность, которая так чувствует мою стремящуюся к соединению в поиске нашего Бога. И чем больше расстояние между нами, тем я становлюсь прозрачнее, проникая во всё скрытое.

Открыв почту 20 октября, в пятницу, решил, как обещал, начать писать следующее: в Москве осень, и я действительно слышу её свист, у меня предчувствие. Я пропускаю сейчас через себя достаточно много иллюзий и снов. При всём моём упорстве, желании и действительном отслеживании, никак не удаётся выйти на более высокий уровень функционирования, хотя было несколько всплесков, при помощи которых, в конце концов, разомкну эти инертные пространства. Но только сейчас реально увидел, каков плен эфемерид, которые приковывают карму железными цепями.

Иногда атрибуты моей веры в магию подвергаются сильному сомнению. Теперь я точно знаю, про силы, которые нами повелевают.  

 

Глава

Присутствие

Была летняя июньская удушающая жара в Нью-Йорке.  Стояло безжизненное лето 1991 года.  Он шёл по Медисон-авеню, проверив все адреса по письмам, которые он получал от неё, . Хорошо одетые дамы разных возрастов спешили с ланча в своих элегантных костюмах. Их офисные, модные силуэты, демонстрировали успех, не смотря на жару. Они торопились не спеша мимо него и он впервые увидел дух Эльмиры, который ещё в СССР не хотел социализироваться, и тем более приобщиться к этой веренице деловых и успешных женщин. И он ждал, когда её образ вот-вот возникнет на этом залитом солнцем асфальте. Он помолился, чтобы она появилась вот так, на этих жарких улицах и он был согласен, чтобы она прошла мимо, не заметив его, только бы увидеть её.

 

Он почти увидел её, среди движущейся толпы, визуализировав в контурах, лицах проходящих женщин, похожих на неё, но она, так и не воплотившись, исчезала.

Он молился, просил у Бога и даже у «гения Манхэттена», помню только первую строчку: «Пожалей меня гений Манхэттена…»*

Внутренняя молитва и слова утекали за жарой, за солнцем, за этими, куда-то идущими женщинами. Он шёл и шёл за ними, но она не появлялась. И в конце концов он оказался в душном ночном сабвее, ощущая Нью-Йоркскую реальность, уже находясь здесь и сейчас, в том, что есть, без мира фантазий и воображения и где-то далеко в глубине ощущалось его присутствие.

* из стихотворения А.Ровнера

 

Глава

Без-имени-6

Получил твоё поздравление, которое мне придало силу. И твои пожелания, наполненные жизненностью, и почти осуществлённые. Если бы было можно, я писал бы каждый день, превратившись в письможителя. Я и так живу в письме. А ты бы получила их так часто, что перестала бы им радоваться, усыпляя встречу с прошедшим и будущим одновременно. Ибо идти вперёд может что-то иное, но не память и не забвение. Память возвращается к началу и обновляет его, освобождая забытые и запретные значения, которые начинают общаться помимо нас друг с другом, выходя из скорлупы, обретая новые смысловые связи. Так пух цыплят превращается в перья, и который становится крылом. Так и старые связи уже в другом времени, продолжают давно начатую жизнь.

Писание к тебе подобно проявлению плёнки: слова эти текут непрерывно, иногда становятся слышимыми, отчётливо произносясь вслух. Вдруг всё это становится бессмысленным, оборачиваясь невнятным бормотанием. Происходит скрещивание процессов внутренней речи в лабораториях потаённой души. Письмо становится как религия, выявляя прочерченную завуалированность, скрытость и за этим флёром слов, обнаруживается многоуровневая объёмность, которая начинает постигаться различными способами. И тогда таинственные родственные линии, которым трудно проявить эти признаки родства, оглянувшись, всё-таки улавливают давно знакомую летучую линию. Это как символ самого себя, который есть, и которого нет, одновременно. Он подобен птице небесной, не спящей птице сердца.

В этом году весна поздняя. Верба распустилась на днях попросившись в глаза жёлтым. Вот и год прошёл без тебя, без привязанности.

Без-имени-7

Потерянное письмо

Ты прочтёшь это письмо, когда читать его уже не надо. Ты его перечтёшь. И ещё раз после этого перечтёшь. Время разрушает и поглощает всё. Не даром оно под знаком тени Сатурна. Это своеобразная женская борьба с увяданием, с прохождением жизни, и в конечном итоге со смертью. И это попытка исчезнуть с радара жизни, перенести смерть в жизнь, в послежитие, в пережиточность собственного величия. Ты вроде бы жив, но ты уже умер. Нужно уговорить время, чтобы оно не кончилось. Это попытка удержать реальность за счёт определённого количества писем. Этим восстанавливается то наше время и чтобы его заколдовать, заклясть, сделать подлинным исчезновением.

Ты наверное не получил моего последнего письма,  судя по тому, что ты пишешь и пишешь… А в том письме я решила поставить точку. Я знала, что наша история уже закончилась, я уже в другой жизни, на другом континенте, на другом витке проявления, а ты ещё не можешь выехать из Союза. И судя по тому, как ты это делаешь, вряд ли у тебя быстро или вообще получится.

Всё-таки ты не получил этого письма или его вскрыли на почте и отправили в КГБ, или твоя мать, проявлявшая интерес к нашей переписке. В общем факт похищенного письма на лицо. Нам в Колумбийском университете объясняли по Лакану, что письмо всегда приходит своему адресату, кто бы он ни был – ты или другой, прочитавший, являетесь получателем почтового отправления.  Если оно затерялось на почте, то получатель, пункт прибытия  — почтовое отделение, но весь этот процесс осуществляет судьба.

 

Её последнее письмо, которое не было отправлено.

Письмо, которое ты никогда не получишь.

Письмо без отправления. Тут не надо следить за мыслью, словами, вы можете написать всё, что угодно. Это освобождение от невысказанного.

Представляю, как ты изменился. Чужая жизнь, чужие заботы, чужой муж… остались в памяти лишь твои глаза…Ты как бы пытаешься меня обнять и согреть, но я уже не хотела твоего тела, мне достаточно своего…я люблю, когда тело бьёт дрожь…как металлическая стойкость оловянного солдатика…

Я исчезла, чтобы ты меня нашёл в следующей жизни. Значит ли это, что мы встретимся там? Не знаю… На этом витке времени мы свою программу уже выполнили, теперь попробуем готовиться к грядущему…

Грустно, что встреча была встречей старых знакомых, наполненная суетой воспоминаний.

 

Глава

Скомканное письмо

Письмо, которое размывается в слезах, в нём много не законченных мыслей и различий. Здесь присутствуют пробелы, разрывы, и в нём много недоговоренности, когда отправитель не может ясно формулировать и не хочет отправлять, но всё-таки отправляет.

 

Глава

Похищенное письмо

Всегда есть заинтересованное лицо, которое сделает всё, чтобы письмо не дошло, хотя Лакан считает, что письмо всегда приходит своему адресату. Но тот же Жак Дарида определяет, что письмо приходит не к адресату, а к кому-то другому. Этот другой может быть похититель, а может быть человек из другого времени, как например, в романе Шишкина «Письмовник», где героиня читает письма, посланные из другого времени.

Можно уйти, раствориться в этой жизни насовсем, чтобы тебя никто не помнил, ведь даже родственники быстро тебя забывают. Можно уйти в храм  эротических снов, а можно потеряться на улицах неизвестного города. Например, в Катманду, таинственном городе, где я никогда не был. Однажды во сне я там потерялся.

 

Глава

Сожжение писем

Горел огонь тщеславия, упала небесная искра памяти, золотое пламя души.

Сожжение письма это тоже отправка и доставка, только куда и кому?

Приватное сожжение письма это классическая традиция, поэтому я решил последовать этому обряду. Разложил на металлическом подносе несколько коробков спичек, на него положил исписанные листочки. Костёр из спичек разгорелся быстро и вместе с ним начала тлеть и бумага. Я не стал по иудейской традиции посыпать голову пеплом, перенёс поднос с прахом на пол и сел на него как Одиссей с вековой пылью в глазах.

Что остаётся на чёрной пропылённой поверхности? Наверное, энергетический ход сожжения погружает в то время, в тот ритм, в те миры, где литература уже не мыслится и теряется в заимствовании  традиций, где рассказчик, как третье лицо исчезает и его вездесущность растворяется. Литература в смятении.

Можно потеряться в будущем. Иногда мы так долго ждём, что не знаем чего, а потом исчезаем в вечном ожидании. Одни люди долго держат в своей памяти последнюю связь с прошлым, другие её быстро обрывают, как будто бы никогда и не были в прошлом. Другие быстро вытесняют, стирая из памяти, таким образом, люди делятся на тех, кто помнит и на тех, кто не хочет помнить. Но я помню всё, что лучше забыть.

 

Глава

Вместо эпилога

Письмо это самая важная беседа и если оно написано, значит она состоялась, однако отношения обрываются независимо от того, готовы вы к этому или нет.

Стало быть, нас разделяет не только пространство и время, но и зависающие отношения. Это то, что действительно трудно преодолеть. Только осознанное путешествие по реке времени даёт возможность понять импульсы жизни, смыслы устремления и желания, которые не реализованы. И это может стать прекрасным произведением литературы и высшей пробы духовности.

Без-имени-8

Некий человек, считавший себя просвещённым, прослышал, что в одном городе живёт мудрый суфий, который занят торговлей и имеет неплохую прибыль. Человек  написал суровое и обличительное письмо этому суфию, призывая его быть аскетичным и развивать в себе безразличие к вещам этого мира, что у него нет фана (чувства полного растворения в космосе). Списки с письма распространились среди искателей истины, и назидание это оценивали весьма высоко.
Один юноша встретил того мудреца, которому было адресовано письмо, и спросил его:
— Почтенный, что вы думаете об этом послании?
— Ничего.
— Как? Разве письмо не дошло до вас?
— Дошло. Письма-то я получаю, но не читаю их. Ведь письма принадлежат к вещам этого мира, а я к ним безразличен.

Ты помнишь многие вещи, — ты можешь стать великим или никем; твой ум способен запомнить очень многое, — но это неправильное запоминание. Есть лишь одно правильное вспоминание — в то мгновение, когда ты увидишь и вспомнишь себя.
Даже ничто не исчезает, а где-то оставляет свой след.

Без-имени-9